Глава 14

Кира

Время — половина одиннадцатого.

А я топчусь уже полчаса недалеко от его домика, скрытая густыми тенями пальм, и никак не могу решиться подойти ближе. И уйти тоже не могу.

Меня трясет. Влажный, горячий тропический воздух кажется тяжелым, дышать нечем, но дело вовсе не в климате. Дело в том, что мое сердце колотится так, будто я снова бегу марафон.

Вот зачем он так делает? Зачем мучает меня? Зачем заставляет испытывать эту сводящую с ума ломку, от которой я так старательно лечилась целых семь лет?

— Долго еще тут крутиться будешь?

Я вздрагиваю так сильно, что едва не роняю телефон в песок, и резко оборачиваюсь.

Романов стоит в паре метров от меня, прислонившись широкой спиной к стволу пальмы. Руки скрещены на груди, на нем только легкие льняные штаны. В темноте я не вижу выражения его глаз, но кожей чувствую эту его фирменную, снисходительно-хищную ухмылку.

— Давно тут стоишь? — выдыхаю я, стараясь придать голосу хоть каплю своей глянцевой уверенности, от которой сейчас не осталось и следа.

— Прилично уже, — лениво отзывается он. Отрывается от дерева и делает медленный шаг ко мне. Лунный свет выхватывает его лицо. — Наблюдаю, как ты траншею в песке протаптываешь. Ну так что, зайдешь? Или так и будешь метаться вокруг? Обещаю, кусаться не буду.

— То, что ты будешь кусаться, Романов, — это меньшее, о чем я сейчас переживаю, — огрызаюсь я, инстинктивно делая полшага назад, когда он оказывается слишком близко.

Он тихо, бархатисто смеется. Этот звук пробирается прямо под кожу, заставляя волоски на руках встать дыбом.

Рома делает последний шаг, не оставляя мне путей к отступлению. Берет меня за руку — его ладонь, как всегда, горячая и жесткая, — и мягко, но абсолютно безапелляционно тянет за собой в сторону освещенной террасы седьмой виллы.

— Пошли, мелкая. Хватит бегать.

Я не сопротивляюсь. Вопреки всем доводам рассудка, я просто физически не могу выдернуть свою руку из его пальцев. Стеклянные двери виллы бесшумно разъезжаются, впуская нас в прохладный полумрак, и я с ужасом и трепетом понимаю: как только они закроются за моей спиной, назад дороги уже не будет.

***

Стеклянные двери виллы бесшумно разъехались в стороны. Рома втащил меня внутрь, в благословенную прохладу кондиционированного воздуха.

Как только мы оказались в полумраке огромной гостиной, он нажал на кнопку умного дома. Тяжелые блэкаут-шторы с тихим жужжанием поползли по панорамным окнам, отсекая нас от океана, от лунного света и от всего остального мира.

Щелкнул электронный замок.

Ловушка захлопнулась.

Я резко выдернула свою руку из его хватки и отступила на два шага назад. Грудь тяжело вздымалась.

— Доволен? — выплюнула я, глядя в его потемневшие глаза. — Доказал себе, что можешь поманипулировать мной? Утвердил свое эго? А теперь иди к своей силиконовой барби, пока она там без тебя кремом не захлебнулась!

Рома не ответил.

Он стоял напротив, медленно, пугающе спокойно разглядывая меня с ног до головы. Его взгляд скользнул по тонким бретелькам моего изумрудного платья, задержался на вырезе, спустился к босым ногам (босоножки я оставила у своего бассейна) и снова вернулся к лицу.

— Ты ревнуешь к девке, имя которой я с трудом вспоминаю, — констатировал он, делая медленный шаг ко мне.

— Я не ревную! Мне брезгливо! — я попятилась, пока не уперлась спиной в холодную стену. — Ты ведешь себя как животное!

— Я и есть животное, Кира, когда дело касается тебя, — он сделал еще шаг, вторгаясь в мое личное пространство. — Я терплю этого разукрашенного ублюдка рядом с тобой третий день. Я смотрю, как он тебя обнимает, как он называет тебя своей. Я скоро в его тупой башке дыру просверлю взглядом.

— Это работа!

— Это ложь! — он внезапно повысил голос, ударив открытой ладонью по стене прямо над моим ухом.

Я вздрогнула, инстинктивно вжимаясь в стену.

Рома навис надо мной. Его грудь тяжело вздымалась, от него исходил жар, смешанный с запахом мужского парфюма и моря.

— Вся твоя гребаная жизнь сейчас — это фальшивая картинка, мелкая, — прорычал он, глядя мне прямо в губы. — Твой жених — фальшивка. Твоя холодность — фальшивка. Ты строишь из себя ледяную стерву, а сама дрожишь от одного моего прикосновения.

— Потому что ты сломал меня! — крикнула я, чувствуя, как на глаза наворачиваются злые, горькие слезы бессилия. Я ударила его кулаками в грудь, но с таким же успехом могла бы бить монолитную скалу. — Ты бросил меня! Ты выжег во мне все живое! И я заполнила эту пустоту тем, чем смогла! Ты не имеешь права сейчас врываться и всё разрушать!

Мои руки снова ударили его в грудь, но на этот раз Рома перехватил мои запястья. Легко завел их над моей головой, прижимая к стене одной своей широкой ладонью. Вторая рука легла мне на талию, прижимая мое тело вплотную к своему.

Воздух со свистом вырвался из моих легких.

Его бедра вжались в мои. Я почувствовала, насколько он твердый. Насколько сильно он меня хочет.

— Я не разрушать пришел, Кира, — его голос упал до пробирающего до костей шепота. — Я пришел забрать свое.

— Я не вещь, Романов.

— Ты моя жизнь.

Эти три слова прозвучали так просто, так отчаянно и честно, что моя идеальная броня пошла глубокими, непоправимыми трещинами.

— Посмотри мне в глаза, — приказал он.

Я замотала головой, зажмурившись, потому что знала: если посмотрю — сдамся.

— Кира, смотри на меня, — его пальцы переместились на мой подбородок, жестко, но бережно заставляя поднять лицо. — Скажи мне прямо сейчас, глядя мне в глаза, что я тебе не нужен. Скажи, что ты ничего ко мне не чувствуешь. Скажи, что хочешь, чтобы я ушел к Лике, а ты вернулась к Тони. Скажи это, и я прямо сейчас открою дверь и больше никогда к тебе не прикоснусь. Я исчезну. Обещаю.

В комнате повисла звенящая, оглушительная тишина. Было слышно только наше сумасшедшее, смешанное дыхание.

Я открыла глаза.

Его взгляд был черным от страсти и боли. Он не блефовал. Он давал мне выбор. Реальный, последний выбор.

Одно слово — и этот кошмар закончится. Я вернусь к своей безопасной, пустой, глянцевой жизни. К контрактам, к Тони, к Алисе. Никакой боли. Никакого риска для моего заштопанного сердца.

Я приоткрыла губы, чтобы сказать это слово. «Уходи».

Но из горла вырвался только сдавленный, жалкий всхлип.

Я не могла. Господи, я просто не могла ему солгать.

Мои губы задрожали, из глаз предательски покатились слезы.

— Ненавижу тебя... — прошептала и это прозвучало как абсолютная, полная капитуляция.

Рома издал звук, похожий на стон раненого зверя.

Он отпустил мои руки и обеими ладонями обхватил мое лицо.

Его губы обрушились на мои.

Он целовал меня так, словно пытался выпить мою душу, словно хотел стереть каждый день, который мы провели порознь. Мои руки, секунду назад бившие его в грудь, сами собой скользнули вверх, обвиваясь вокруг его крепкой шеи. Я вцепилась в его волосы, притягивая его еще ближе, хотя ближе было уже физически невозможно.

Мои слезы смешивались с нашим поцелуем, солоноватые на вкус, но Рома слизывал их так, словно это была самая сладкая вода на земле.

— Моя… — рычал он мне в губы, сжимая меня в своих стальных объятиях. — Только моя. Всегда была моей.

Он подхватил меня под бедра, и я инстинктивно обвила его талию ногами. Рома оторвал меня от стены и, не разрывая нашего отчаянного, жадного поцелуя, понес вглубь виллы.

Мы рухнули на огромную, застеленную прохладным шелком кровать.

Я утонула в подушках, а он навис сверху, опираясь на предплечья. Его грудь тяжело вздымалась, штормовые глаза горели таким диким, первобытным огнем, что у меня перехватило дыхание.

Его пальцы нащупали бретельки моего изумрудного платья. Одно резкое движение — и тонкая ткань треснула по шву. Мне было плевать. Пусть рвет. Пусть уничтожит всю эту глянцевую броню, которую я носила столько лет.

Он стянул с меня платье, отбрасывая его куда-то на пол.

А затем Рома замер.

Его тяжелый, потемневший взгляд опустился на мою грудь. На тот самый длинный, бледный шрам, рассекающий кожу над сердцем. Сердцем, которое он когда-то разбил, но которое сейчас билось только ради него.

Я инстинктивно попыталась прикрыться рукой — старый, давно забытый комплекс снова кольнул изнутри. Но Рома мягко, но непреклонно перехватил мое запястье и отвел руку в сторону.

Его пальцы дрожали. Крупный, сильный мужчина, способный одним ударом вырубить соперника в октагоне, сейчас касался меня так, словно я была соткана из тончайшего хрусталя.

Он медленно наклонился и прижался горячими губами к самому началу шрама.

Меня прошибло током. Я судорожно выгнула спину, вцепляясь пальцами в шелковые простыни.

— Моя жизнь, — хрипло прошептал он, целуя каждый сантиметр этого уродливого следа на моем теле, словно это была величайшая святыня. — Моя смелая, сильная девочка. Я так виноват перед тобой, Кира. Так виноват…

Слезы снова хлынули из моих глаз, но теперь это были слезы очищения. Вся та злоба, вся та ненависть, которую я культивировала в себе, рассыпалась в прах под его губами.

Я потянулась к нему, срывая с его плеч льняную рубашку. Мне нужна была его кожа. Мне нужен был он сам, без остатка.

Там, в тесном туалете самолета, это была краденая, агрессивная вспышка страсти. Попытка доказать что-то друг другу.

Сейчас всё было иначе. Это было возвращение домой.

Рома избавился от остатков нашей одежды за секунды. Его горячее, тяжелое тело накрыло мое. Кожа к коже.

— Смотри на меня, — приказал он, переплетая свои пальцы с моими и прижимая мои руки к кровати над моей головой. — Смотри на меня, Кира.

Я распахнула влажные ресницы, тоня в его штормовом взгляде.

Он вошел в меня медленно. Мучительно медленно, растягивая каждое мгновение, глядя прямо мне в глаза. Никакой спешки. Только абсолютное, тотальное слияние, от которого помутился рассудок.

— Рома… — выдохнула я, чувствуя, как он заполняет не только мое тело, но и ту самую зияющую пустоту в душе, которая мучила меня годами.

Он начал двигаться. Ровно, глубоко, выбивая из меня все мысли.

Я забыла, как дышать. Забыла, кто я такая. Ледяная королева растаяла, превратившись в стонущую, извивающуюся женщину в руках единственного мужчины, которому когда-либо принадлежала.

Каждый его толчок сопровождался хриплым шепотом: — Я люблю тебя. Слышишь? Люблю. И больше никому не отдам.

Темп нарастал. Воздух в спальне стал густым, тяжелым. Меня накрывало волной такого мощного, всепоглощающего кайфа, что я не выдержала. Я закричала его имя, срываясь в ослепительную, искрящуюся бездну, чувствуя, как он мощно и глубоко изливается в меня, содрогаясь в моих объятиях.

***

Мы лежали в спутанных шелковых простынях.

Кондиционер тихо гудел, разгоняя прохладу по комнате. Я лежала щекой на его широкой, горячей груди, слушая ровный, мощный стук его сердца. Его тяжелая рука по-хозяйски покоилась на моей талии, большой палец лениво, успокаивающе поглаживал мою кожу.

Мне было так хорошо, что становилось страшно.

Иллюзия идеального мира, где есть только он и я.

— О чем думаешь? — его низкий голос вибрацией отдался в моей щеке. Он поцеловал меня в макушку.

Я тяжело вздохнула и приподнялась на локте, глядя на его расслабленное, умиротворенное лицо.

— О том, что завтра наступит утро.

Рома нахмурился, его рука на моей талии сжалась крепче.

— И что?

— И то, Рома, что там, за дверями этой виллы, всё еще есть Тони. И Анжелика. И контракт с ювелирным домом, в котором прописан наш «романтический отпуск», — я провела пальцем по его ключице. — Алиса меня убьет. А спонсоры разорвут на куски, если мы прямо сейчас объявим, что всё это был фейк.

Его штормовые глаза потемнели. Он перехватил мою руку и поднес к своим губам, целуя кончики пальцев.

— Пусть только попробуют.

— Рома, ты не понимаешь законов шоу-бизнеса…

— Это ты не понимаешь, мелкая, — он резко сел на кровати, увлекая меня за собой и усаживая к себе на колени. Его руки обхватили мое лицо. — Мне плевать на шоу-бизнес. Мне плевать на Алису, на спонсоров и на этого разукрашенного утырка. Ты думаешь, я позволю тебе завтра снова выйти на пляж и улыбаться ему в камеру? Позволю ему обнимать тебя?

Я закусила губу.

— Придется потерпеть, Ром.

Он тяжело, со свистом выдохнул. Желваки на его скулах снова заходили ходуном. Было физически видно, как внутри него сейчас борется первобытный инстинкт собственника, готового крушить всё вокруг, и вынужденный здравый смысл.

Рома закрыл глаза, на секунду прижался лбом к моему лбу, словно пытаясь успокоить бушующего внутри зверя, а затем посмотрел на меня тяжелым взглядом, не терпящим абсолютно никаких возражений.

— Я потерплю этот ваш глянцевый цирк, — процедил он низким, вибрирующим голосом, обхватывая мою талию так крепко, словно боялся, что я исчезну. — До конца поездки. Но у меня одно условие, Кира.

— Какое?

— Никаких с ним поцелуев. Даже для камер. Даже легких, фальшивых, в щеку. Ни-ка-ких. Увижу, что его губы коснулись тебя — клянусь, я утоплю его в том самом бассейне вместе с его айфоном и контрактом.

Я звонко, искренне рассмеялась, откидывая голову назад.

— Аналогично, Романов. Никаких поцелуев с Анжеликой. И пусть только попробует еще раз потереться о тебя своими силиконовыми прелестями или намазать тебе спину. Утоплю её в том же бассейне, прямо рядом с Тони.

Его губы медленно растянулись в широкой, абсолютно счастливой и наглой ухмылке. Глаза вспыхнули тем самым дьявольским огнем, от которого у меня перехватывало дыхание.

— Договорились, мелкая, — прошептал он, опрокидывая меня обратно на шелковые подушки и нависая сверху. — А теперь иди сюда… До утра еще много времени, и я намерен потратить его так, чтобы завтра ты вообще ни о ком другом думать не могла.