Глава 18

Кира

Если бы еще полгода назад кто-то сказал мне, что моя безупречная, выстроенная по кирпичику карьера рухнет из-за разукрашенного рэпера с интеллектом хлебного мякиша и силиконовой куклы, я бы рассмеялась этому человеку в лицо.

Но прошел ровно месяц с нашего возвращения с Мальдив, и реальность превзошла любые, даже самые безумные сценарии желтой прессы.

Медиа-пространство не просто взорвалось. Оно полыхнуло ядерным грибом.

Наш разрыв с Тони стал главной темой всех телеграм-каналов, глянцевых пабликов и ютуб-шоу. Алиса, как мы и договаривались, выпустила пресс-релиз о расторжении помолвки из-за «непримиримых противоречий и предательства». Но Тони решил, что черный пиар — это тоже пиар.

Он пошел на самое популярное интернет-интервью и выдал там такой спектакль, что Станиславский бы в гробу перевернулся. Сидя в своих безразмерных шмотках, обвешанный цепями, он с трагичным лицом вещал на многомиллионную аудиторию:

«Брат, я пытался. Я давал ей огонь, я давал ей вайб, но она просто кусок гребаного айсберга. Ледяная королева. Я мужик, мне нужно тепло, понимаешь? Мне нужна была женщина, а не манекен с обложки. И Ликуся… она просто дала мне то, чего Кира не могла. Она дала мне жизнь».

Меня чуть не стошнило, когда я смотрела этот фрагмент.

Лика же… О, Лика вытянула свой счастливый билет. Она была на седьмом небе от счастья. Да, её поливали грязью в комментариях, называли разлучницей и эскортницей, но ей было абсолютно, тотально плевать. Её имя не сходило с заголовков. Подписчики в Инстаграме росли в геометрической прогрессии. Она светилась на ток-шоу, гладила свой пока еще плоский живот, картинно плакала о том, как «сердцу не прикажешь», и рекламировала коляски для будущих мам. Она получила свою минуту славы, пусть и с душком помойки.

А вот по мне ударило рикошетом. Ювелирные бренды, с которыми у меня были контракты, не терпели скандалов. Им нужна была недосягаемая чистота и люкс, а не грязь с изменами и беременными подругами. За этот месяц со мной расторгли три крупных контракта.

Алиса рвала и метала. Она сутками висела на телефоне, угрожала судами, торговалась, выбивала неустойки и пыталась спасти остатки моего имиджа.

По логике вещей, я должна была рвать на себе волосы, биться в истерике и пить антидепрессанты горстями. Моя империя, которую я строила семь лет, дала огромную трещину.

Но самое парадоксальное заключалось в том, что мне было… плевать.

Абсолютно, кристально, искренне плевать.

Потому что весь этот месяц я прожила в параллельной реальности. В нашем с Ромой личном коконе, куда не проникали ни вспышки фотокамер, ни вопли Тони.

По возвращении в Москву я не поехала в свой холодный, стерильный пентхаус. Я поехала к Роме. И осталась там.

Когда начался весь этот медийный ад, Рома просто забрал у меня телефон. Он отключил уведомления, заблокировал доступ ко всем соцсетям и сказал: «Твоя работа сейчас — дышать, есть и любить меня. Остальное решит Алиса».

И я дышала. И я любила.

Этот месяц стал самым счастливым в моей жизни. Рома был моей каменной стеной. Он готовил мне завтраки (да, те самые сырники), мы часами валялись в кровати, смотрели дурацкие фильмы, смеялись, занимались любовью так, что соседи, наверное, хотели нас выселить. Он отпаивал меня горячим чаем, когда Алиса всё-таки прорывалась с плохими новостями, и целовал каждый мой шрам, каждую мою тревогу, пока от них не оставалось и следа.

Я потеряла контракты, но обрела себя. Ту настоящую, живую Киру, которую когда-то похоронила под слоями глянца и льда.

Был только один человек, который всё ещё отравлял мое существование. Одно нерешенное дело.

Егор.

Ромин и Денов бойцовский клуб открылся две недели назад. Без меня. Алиса всё-таки отменила мое участие в пиар-кампании клуба, справедливо рассудив, что сейчас мое лицо привлечет туда не элиту, а стервятников с камерами. Клуб, впрочем, и без меня стартовал оглушительно. Рома дневал и ночевал там, возвращаясь поздно вечером уставшим, но горящим своим делом.

Но я там не появлялась ни разу.

Я знала, что там работает мой брат. И я знала, что не готова с ним встречаться.

Обида сидела глубоко. Слова Егора о том, что я «дешевка» и «черная дыра» его бюджета, всё ещё саднили. Я не могла просто так взять и забыть, как он отвернулся от меня, как пытался запереть в клетке, как оскорблял.

Но сегодня утром всё изменилось.

Мы лежали в постели. Рома собирался на работу, застегивая рубашку, а я лениво наблюдала за ним из-под одеяла.

Он сел на край кровати, наклонился и поцеловал меня в макушку.

— Поехали со мной, мелкая, — вдруг тихо сказал он, перебирая мои волосы.

Я напряглась, инстинктивно натягивая одеяло выше.

— Ром, мы это обсуждали. Я не хочу его видеть.

Он тяжело вздохнул, его пальцы остановились.

— Кир, пора зарывать этот топор войны. Столько лет прошло.

— И что? Время не стирает память.

— Время показывает, кто есть кто. Он не пьет. Вообще. Пашет в зале как проклятый с утра до ночи. Тренирует пацанов так, что они от него воют. И каждый день, Кира, каждый гребаный день он подходит ко мне и спрашивает, как ты. Не звонит тебе, потому что уважает твои границы и боится, что ты его пошлешь, но он извелся весь.

Я отвернулась, чувствуя, как в горле встает ком.

— Он сам виноват.

— Виноват, — согласился Рома, беря мое лицо в ладони и заставляя посмотреть на себя. — Он был неправ. Он вел себя как мудак. Но он твой брат. Тот самый брат, который не спал ночами, когда ты лежала в реанимации. Ты счастлива сейчас, Кир. У тебя есть я. У тебя есть жизнь. Ты победила. А победители должны быть великодушными. Дай ему шанс.

Я долго смотрела в его штормовые глаза, в которых было столько мудрости и спокойствия, что спорить было бесполезно.

— Я приеду. К обеду.

И вот я здесь.

Над входом горит стильная неоновая вывеска клуба.

Я делаю глубокий вдох, собирая волю в кулак, и толкаю тяжелую стеклянную дверь.

В нос тут же ударяет знакомый, до боли родной запах. Запах свежей резины, кожи, дорогого парфюма и мужского пота. Звук ударов по матам, звон таймера, гул голосов.

Я останавливаюсь на ресепшене. За стеклянной стеной, в просторном зале, кипит жизнь. Я ищу глазами Рому, но мой взгляд цепляется за другой силуэт.

У ближнего октагона стоит он.

Егор.

В черной спортивной футболке, с полотенцем на плече, он держит лапы, пока какой-то молодой парень агрессивно наносит серию ударов. Брат выглядит... подобревшим.

Я стою у стеклянных дверей зала и чувствую, как дрожат колени.

Шаг. Еще один.

Открываю дверь и вхожу в зал. Звуки становятся громче, но для меня всё вокруг сливается в белый шум.

Егор отпускает парня, что-то ему говорит, поворачивается к кулеру за водой и… замирает.

Он видит меня.

Пластиковый стаканчик выпадает из его рук. Вода брызгает на черные маты.

Мы смотрим друг на друга через весь зал. Два родных человека, наговоривших друг другу столько страшных слов.

Я делаю глубокий вдох, расправляю плечи и иду прямо к нему.

Я иду к нему, и с каждым шагом расстояние между нами, измеряемое не метрами, а семью годами боли, обид и тишины, стремительно сокращается.

Вблизи Егор выглядит старше, чем мне казалось от дверей. В его темных волосах пробилась густая седина, у глаз залегли глубокие морщины, а кожа потеряла тот здоровый, самоуверенный лоск, который был у него когда-то. Передо мной стоял не тот высокомерный владелец зала, который решал за меня, как мне жить. Передо мной стоял просто уставший, побитый жизнью мужчина.

Мой брат.

Я останавливаюсь в метре от него.

Он судорожно вытирает влажные ладони о свои спортивные штаны. Опускает взгляд на залитый водой мат, потом снова поднимает на меня. Его кадык нервно дергается.

— Привет, — его голос звучит хрипло, надтреснуто. Словно он разучился говорить.

— Привет, Егор.

Повисает пауза. Тяжелая, вязкая, почти осязаемая.

Это та самая убийственная неловкость, когда между людьми выросла целая гора из несказанных слов, взаимных упреков и сломанных судеб. У нас внутри бушуют целые монологи. Мне хочется крикнуть ему: «Зачем ты так со мной поступил?!» Хочется броситься ему на шею и разрыдаться, как маленькая девочка. Ему, я уверена, хочется упасть на колени или провалиться сквозь землю от стыда.

Нам так много нужно друг другу сказать. Вывернуть души наизнанку.

Но вместо этого мы просто стоим и смотрим друг на друга, потому что слова кажутся сейчас какими-то мелкими, пустыми и абсолютно неуместными. Словно любой звук может разрушить этот хрупкий момент.

— Ты… отлично выглядишь, — наконец выдавливает он, неловко переминаясь с ноги на ногу. — Я видел новости. Ну, про твоего этого… рэпера. И контракты. Мне жаль, Кир.

— Мне не жаль, — спокойно отвечаю я. И это чистая правда. — Это к лучшему. Я только сейчас начала дышать нормально.

Егор кивает. Быстро, судорожно.

— Ромка сказал, что ты приедешь. А я всё равно не верил. Думал, он просто так говорит, чтобы у меня мотивация была… не сорваться.

— Я тоже до последнего не верила, что приеду.

Снова тишина.

Гудит кондиционер под потолком. Где-то в зоне кроссфита тяжело бьют кувалдой по покрышке.

Мы оба одновременно отводим взгляды. Я смотрю на его кроссовки, он изучает сетку октагона. Это так странно и нелепо. Мы родная кровь, мы прошли через ад, когда я лежала в больнице, а сейчас общаемся, как случайные попутчики на вокзале, которые не знают, куда деть глаза.

— Зал у них крутой получился, — бормочет Егор, обводя помещение рукой. — Премиум. Оборудование — космос. Я о таком в свое время только мечтать мог.

— Да. Рома с Деном молодцы. Вложили душу.

— И бабки, — Егор слабо усмехается, но усмешка тут же гаснет.

Он делает глубокий, судорожный вдох, словно перед нырком на глубину. Поднимает на меня глаза, и в них плещется такая неприкрытая, обнаженная боль, что у меня перехватывает дыхание.

— Кир… — он делает полшага ко мне, но тут же останавливается, словно боясь, что я отшатнусь. — Я столько ночей не спал. Столько раз прокручивал в голове этот разговор. Думал, вот увижу тебя, скажу такие правильные слова… Попрошу прощения за всё то дерьмо, что наговорил тебе тогда. За то, что влез в вашу с Ромкой жизнь. За то, что назвал тебя обузой… А сейчас смотрю на тебя, и в голове просто пусто. Ком в горле. У меня нет слов, Кира. Ни одного слова, которое могло бы всё исправить.

Мое сердце сжимается. Вся та злость, которую я культивировала в себе эти годы, вдруг кажется такой далекой и ненужной.

Я смотрю на его опущенные плечи и понимаю: он уже наказал себя сам. Гораздо страшнее, чем могла бы наказать его я.

— Слов и не надо, Егор, — тихо говорю я. — Мы их уже достаточно друг другу сказали тогда. Слишком много.

— Ты… сможешь когда-нибудь меня простить? — его голос дрожит.

Я задумчиво смотрю на него.

Простить? Забыть всё, что было? Нет, забыть я не смогу. Но нести этот груз дальше я тоже больше не хочу. Я устала быть ледяной королевой, которая помнит каждую обиду. Я хочу быть просто счастливой.

— Я не знаю, Егор, — отвечаю честно, без прикрас. — Сразу — точно нет. Слишком много всего сломано.

Он опускает голову, принимая мой ответ.

— Но, — добавляю я, и он резко вскидывает глаза, — мы можем просто попробовать начать сначала. Как два взрослых человека, которые… совершали ошибки.

Егор замирает. Его губы дрожат, он судорожно сглатывает, и я вижу, как блестят его глаза. Мужчина, когда-то казавшийся мне несокрушимой скалой, сейчас едва сдерживает слезы.

Он неуверенно, почти робко протягивает ко мне руку.

Я смотрю на его мозолистую, чуть дрожащую ладонь. Делаю шаг вперед и вкладываю свою тонкую руку в его.

Он сжимает мои пальцы. Крепко, отчаянно, словно утопающий, которому бросили спасательный круг.

— Спасибо, мелкая, — шепчет он, и одна слеза всё-таки срывается с его ресниц, теряясь в щетине. — Просто… спасибо. Я не подведу. Клянусь тебе.

— Иди работай, тренер. А то твои пацаны уже заскучали, — я слабо, но искренне улыбаюсь, аккуратно высвобождая свою руку.

Егор шмыгает носом, поспешно вытирает лицо полотенцем, висящим на шее, и кивает.

— Да. Да, конечно. Работаем.

Он разворачивается и идет к своим ученикам. Походка у него становится чуть легче, а спина — прямее.

Я делаю медленный выдох, чувствуя, как с моих собственных плеч падает бетонная плита, которую я таскала за собой семь лет.

Краем глаза я замечаю движение.

Оборачиваюсь.

В дверях своего застекленного офиса, расположенного на небольшом возвышении, стоит Рома. Он прислонился плечом к косяку, скрестив руки на широкой груди. На его лице нет той наглой, хищной ухмылки, к которой я привыкла. Только бесконечная нежность и гордость.

Он смотрит на меня и чуть заметно кивает.

Я улыбаюсь ему в ответ.

Моя жизнь рухнула. Контракты сгорели. Репутация ледяной звезды разлетелась в пыль. Но, стоя здесь, в пропахшем резиной и потом зале, перехватывая теплый, обещающий всё на свете взгляд Ромы, я понимала одну простую вещь.

Моя жизнь не рухнула. Она только что началась.

Именно так я и думала. Наивная, расслабившаяся идиотка, поверившая в то, что черная полоса наконец-то закончилась.

Я думала так ровно до того момента, пока в кармане моего пальто не забился в истерике телефон.

Один раз, второй, третий. Непрерывная, пулеметная очередь уведомлений.

Я нехотя отвела взгляд от Ромы, который как раз собирался спуститься ко мне, и достала мобильный. Экран был засыпан десятками сообщений от моего пиар-директора, бывших коллег и просто знакомых. И везде — ссылки, ссылки, ссылки на главные новостные паблики.

Палец машинально коснулся первого попавшегося пуша. Экран моргнул, загружая портал светской хроники.

Крупный заголовок, набранный кричащим шрифтом, ударил по глазам так сильно, что на секунду мне показалось, будто меня наотмашь ударили по лицу:

«ШОК-КОНТЕНТ! АНЖЕЛИКА БЕРЕМЕННА НЕ ОТ ТОНИ! РЭПЕР БРОШЕН, А ОТЕЦ РЕБЕНКА — ИЗВЕСТНЫЙ БИЗНЕСМЕН, ВЛАДЕЛЕЦ БОКСЕРСКОГО КЛУБА РОМАН РОМАНОВ!»

Воздух в легких мгновенно заледенел.

Ниже под текстом красовались эксклюзивные фото папарацци: Анжелика в темных очках, прикрывающая сумкой живот, и… Рома. Выходящий вместе с ней из дверей элитной частной клиники, придерживающий её за локоть.

Фотографии были четкими. Ошибки быть не могло.

Гул голосов в зале, удары кувалды по покрышке, гудение кондиционера — всё это слилось в один невыносимый, звенящий шум в ушах. Запах резины внезапно стал удушающим, тошнотворным.

Я медленно, словно во сне, оторвала взгляд от экрана и посмотрела наверх.

Рома как раз спускался по ступенькам из своего офиса. Заметив, что я смотрю на него, он снова улыбнулся — той самой нежной, открытой улыбкой, от которой у меня еще минуту назад таяло сердце.

Мои пальцы побелели, до хруста сжимая телефон.

Моя новая жизнь, едва успев начаться, с оглушительным звоном разлетелась в пыль, оставляя после себя лишь острые, кровоточащие осколки.

Убью.