Глава 20

Роман

Я смотрю на белый лист бумаги с синей печатью независимой лаборатории, и внутри всё медленно, неотвратимо покрывается льдом.

Цифры бьют по глазам. 99,9%.

Не может быть. Не может, сука, этого быть.

Пальцы, сжимающие край документа, начинают предательски трястись. Я — человек, который годами учился контролировать свое тело на ринге, сейчас не могу унять эту мелкую, лихорадочную дрожь. Строчки текста расплываются перед глазами.

— А я говорила — твой, — раздается над ухом её писклявый, до скрежета в зубах довольный голос.

Я краем глаза вижу, как Лика складывает руки на груди, картинно выпячивая вперед свой пока еще абсолютно плоский живот.

— Говорила же.

Богом молю, заткнись.

Я закрываю глаза, чувствуя, как в висках начинает пульсировать кровь. Заткнись, потому что если ты скажешь еще хоть слово, я за себя не ручаюсь.

В голове бьется один-единственный набатный вопрос: Как?!

Не было. Не было ни дня, ни единого гребаного раза, когда бы я кончал в нее. Только в рот. Или в презерватив, который я всегда забирал с собой. Я контролировал каждую секунду того механического, пустого секса. Физиология — упрямая вещь. Сперматозоиды не телепортируются из желудка в матку.

Как она это сделала? Выплюнула и втихаря запихала в себя в ванной? Проколола гандон, пока я отвернулся?

Какая теперь, к черту, разница? Результат у меня в руках. И этот результат прямо сейчас перечеркивает всю мою жизнь.

Я медленно поднимаюсь из-за стола. Тяжелое кресло со скрипом отъезжает назад. Я выпрямляюсь во весь свой рост и нависаю над этой силиконовой дрянью, отбрасывая на нее глухую, тяжелую тень.

— Когда ты, сука, это сделала? — мой голос звучит так тихо и страшно, что нормальный человек уже бежал бы к двери.

Лика хлопает своими наращенными ресницами. В её глазах ни капли страха — только фальшивая невинность и тупая бабская уверенность в собственной неуязвимости.

— Не понимаю, о чем ты. Я ничего не делала. Это просто чудо, Ромочка…

Чудо. Блять.

Я резко отворачиваюсь, чтобы не ударить её. Делаю шаг в сторону. Хватаюсь обеими руками за голову, пальцы до боли впиваются в короткие волосы, и начинаю мерить шагами кабинет. От окна к столу. От стола к стене.

Ну как?! Как я мог так тупо, так дешево попасться?! Я же всё просчитал. Я же обещал Кире!

Перед глазами встает лицо Киры. Её дрожащие губы, её слова: «Не подходи ко мне, Романов. Пока не принесешь документы, где будет отрицательный результат».

Что я ей теперь принесу? Этот приговор? Я собственными руками только что вырыл могилу нашему будущему. Я уничтожил нас, попытавшись просто снять напряжение с левой девкой.

— Когда свадьба? — вдруг прорезает звенящую тишину кабинета голос Лики.

Я резко останавливаюсь. Медленно оборачиваюсь и смотрю на неё так, словно передо мной стоит умалишенная.

— Чего?

Она непонимающе ведет плечиком, поправляя ремешок своей дорогой сумки.

— Ну как чего? Ребенок твой. Я мать твоего наследника. Когда поженимся? Мне нужно статус менять, прессе объявить, кольцо выбрать…

Из моей груди вырывается смех. Хриплый, лающий, больше похожий на кашель. Меня трясет от того абсурда, в котором я оказался. Свадьба. Она всерьез думает, что поймала бога Бога за бороду.

— Я не женюсь на тебе, дура! — выплевываю я, и мой голос бьет по стенам, как удар хлыста. Улыбка мгновенно сползает с её лица. — Никогда! И никакой ребенок не заставит меня это сделать. Ты хотела выбить из меня бабки своим залетом? Поздравляю, у тебя получилось. Но кольца ты не увидишь даже в следующей жизни.

Её нижняя губа начинает дрожать.

— Но Рома… ребенку нужна полноценная семья!

— Решила родить? Пожалуйста. Твое тело — твое право, — я делаю глубокий, рваный вдох, пытаясь протолкнуть в спазмированные легкие хоть немного кислорода. Выдох.

Слова встают в горле огромным, колючим комом. Произнести их — значит расписаться в том, что этот кошмар реален. Я смотрю в окно, на парковку, и с трудом выдавливаю из себя:

— Алименты буду платить. Воспитывать… Раз уж он мой, то в его жизни участвовать буду. Я своего ребенка не брошу, обеспечу всем. Но с тобой жить — никогда.

Я снова поворачиваюсь к ней.

— Мы подпишем договор. Я куплю тебе квартиру, найму лучших врачей, выделю содержание, от которого у тебя глаза на лоб полезут. Но ты не будешь лезть в мою личную жизнь. Ты не будешь давать интервью. Ты закроешь свой рот и будешь просто вынашивать этого ребенка. Шаг влево, шаг вправо — и я сделаю так, что ты лишишься материнских прав сразу после родов. Ты меня поняла?

Лика сжимается под моим взглядом. От её триумфа не осталось и следа. Она кивает, судорожно сжимая ручки сумки.

— Поняла…

— А теперь пошла вон отсюда. Мой юрист с тобой свяжется.

Она почти бегом вылетает из кабинета, громко хлопнув дверью.

Я остаюсь один.

Подхожу к столу. Смотрю на проклятый белый лист с синей печатью.

Три дня Кира ждала моего звонка. Три дня она верила мне, верила в то, что я не мог её предать.

Беру телефон деревянными, непослушными пальцами. Нахожу в контактах номер Киры. Гудок идет по громкой связи.

Один. Второй. Третий.

— Да, Ром, — её голос звучит тихо, напряженно, но в нем слышится отчаянная, крошечная надежда. — Результаты пришли?

Я закрываю глаза. Грудь сдавливает так, что темнеет в глазах.

— Пришли, мелкая, — хриплю в трубку. И каждое следующее слово я вырываю из себя с куском мяса. — Прости меня. Я… он мой. Ребенок мой.

На том конце провода повисает мертвая, оглушительная тишина. А затем раздается короткий гудок.

Она сбросила.

Я с размаху швыряю телефон в стену, и он разлетается на куски точно так же, как и моя жизнь.