Глава 4

Кира

Дверь моего пентхауса захлопывается за спиной с глухим, тяжелым щелчком. Автоматические замки срабатывают мгновенно, отсекая меня от внешнего мира, от водителя, от Москвы.

От него.

Свет в прихожей загорается плавно, реагируя на движение, но мне хочется выть от этой идеальной, холодной иллюминации.

Я прислоняюсь затылком к гладкой поверхности бронированной двери. Один вдох. Второй. Воздух со свистом проходит сквозь сжатые зубы, но в легкие словно налили раскаленный свинец. Мне не хватает кислорода.

— Спокойно, Кира… — шепчу я сама себе, но голос дрожит, ломается, звучит как чужой. — Всё хорошо. Ты ушла. Ты победила. Ты удержала лицо.

Лгунья. Какая же я дрянная, жалкая лгунья.

Мои пальцы, унизанные бриллиантовыми кольцами — одно из которых помолвочное, от Тони, тяжелое и безвкусное, — судорожно впиваются в воротник черного пиджака. Меня душит эта ткань. Душит этот дом.

Я сбрасываю туфли. Те самые шпильки, которые предали меня там, в ресторане. Швыряю их в сторону, они с грохотом отлетают к зеркальному шкафу. Стягиваю пиджак, бросаю его прямо на мраморный пол.

Но легче не становится.

Перед глазами, как заевшая кинопленка, крутится один и тот же момент. Его рука, жестко перехватывающая мое запястье. Его потемневшие глаза штормового цвета. Его запах — тот самый, сводящий с ума микс дорогого парфюма, холодного воздуха и дикой, первобытной мужской ярости.

И поцелуй. Господи…

Я подношу дрожащие пальцы к губам. Они горят. Они припухли, саднят, словно их обожгли кислотой.

«Захотелось».

Его хриплый голос эхом бьется в черепной коробке. Семь лет. Семь лет я выстраивала эту броню. Я заливала бетоном каждую трещину в своей душе. Я научилась улыбаться так, чтобы никто не смел подойти ближе чем на метр. Я стала ледяной королевой, недосягаемой звездой, женщиной, которая ничего не чувствует.

И ему понадобилось ровно три секунды, чтобы расколоть этот лед в мелкую крошку.

Колени вдруг слабеют. Я сползаю по двери вниз, прямо на холодный мрамор.

— Нет, нет, нет… — мотаю головой, обхватывая себя руками.

Грудную клетку сдавливает стальным обручем. Мое сердце — мое новое, здоровое, исправно работающее сердце — начинает колотиться с такой бешеной, рваной скоростью, что мне кажется, шрам сейчас разойдется. Тук-тук-тук-тук. До тошноты. До темноты в глазах.

Паника накрывает меня с головой. Настоящая, животная паника.

Я хватаю ртом воздух, но задыхаюсь. Словно я снова в той палате реанимации. Словно я снова та девчонка, которую он трахнул, влюбил в себя до беспамятства, а потом молча уехал в свою чертову Америку, оставив меня подыхать от тоски.

Он прикоснулся ко мне. Он посмел прикоснуться ко мне! И самое страшное, самое омерзительное во всем этом…

Я ответила.

В ту секунду, когда его губы смяли мои, когда его пальцы зарылись в мои волосы, мое тело предало меня. Оно вспомнило его. Каждую мозоль на его ладонях. Я хотела вжаться в него, раствориться в нем, послать к черту весь мир, Тони, Алису, свою карьеру, лишь бы он никогда меня не отпускал.

— Ненавижу… — всхлип вырывается из горла, царапая связки.

Я с силой дергаю себя за волосы, разрушая идеальную укладку. Шпильки с легким звоном падают на пол, темные пряди рассыпаются по плечам, закрывая лицо.

— Ненавижу тебя, Романов!

Слезы, которые я так профессионально удерживала там, на улице, хлынули потоком. Это не красивые слезы глянцевой дивы. Это уродливые, горькие, душащие рыдания.

Меня трясет. Я сворачиваюсь в комок на полу своей огромной, пустой, мертвой квартиры, которая стоит миллионы, но в которой нет ни капли тепла.

Я вижу его лицо. Вижу, как он смотрел на меня. Он не забыл. И я не забыла. И от этого осознания меня просто разрывает на части.

Весь этот фальшивый мир, который я построила — с Тони, со съемками, с вечеринками — всё это рухнуло, как карточный домик, только от того, что он снова оказался рядом.

Я не могу с ним работать. Я не смогу смотреть на него каждый день на этих чертовых съемках. Я не смогу притворяться, что он для меня — пустое место. Потому что он — всё. Он всегда был всем.

Воздуха не хватает. Я цепляюсь пальцами за ворот своей шелковой блузки, оттягивая её, словно она меня душит. Пуговица с треском отрывается и катится по мрамору. Пальцы натыкаются на длинный, белый шрам на груди.

Моя плата за жизнь.

Жизнь, которая без него оказалась просто красивой декорацией.

Внутри поднимается такая волна боли, отчаяния и невыносимой, удушающей любви, перемешанной с яростью, что мое тело просто не может её вместить.

Эта волна бьет изнутри, разрывая легкие, ломая ребра.

Я запрокидываю голову назад, ударяясь затылком о дверь, и кричу.

Это даже не крик. Это первобытный, звериный вопль. Вопль раненого животного, которому заживо вспарывают брюхо.

— А-А-А-А-А!

Звук отражается от высоких потолков пентхауса, бьется о панорамные окна, тонет в тяжелых портьерах. Я кричу, пока не срываю голос, пока в горле не появляется привкус крови, пока перед глазами не начинают плясать черные пятна.

Кричу от того, что он вернулся. Кричу от того, что он всё еще имеет надо мной такую власть. Кричу от того, что я всё ещё до сумасшествия, до животной боли его хочу.

Голос обрывается хриплым кашлем.

Я прижимаю колени к груди, обхватываю их дрожащими руками и утыкаюсь лицом в собственные бедра. Грудь ходит ходуном, рыдания сотрясают тело так, что я бьюсь спиной о дверь.

Макияж размазан, одежда измята. Ледяная королева растаяла, превратившись в грязную лужу.

Я сижу на полу своей идеальной квартиры, задыхаясь от слез, и понимаю одну простую, страшную истину, от которой больше не получится спрятаться.

Семь лет назад Рома не просто уехал. Он забрал с собой мое сердце. А то, что бьется в моей груди сейчас — всего лишь кусок мышцы с вшитым клапаном, который нужен только для того, чтобы гонять кровь по кругу.

И теперь он вернулся. Чтобы добить меня окончательно.