Глава 5

Кира

Басы бьют по барабанным перепонкам с такой силой, что, кажется, они пытаются задать новый ритм моему искусственному клапану.

В VIP-ложе клуба «Secret» пахнет дорогим кальяном на грейпфрутовой чаше, чьим-то удушливо-сладким парфюмом Baccarat Rouge и перегаром элитного алкоголя. Вспышки стробоскопов режут глаза, выхватывая из полумрака искаженные весельем лица.

Я делаю большой глоток ледяного шампанского. Пузырьки обжигают горло, но не приносят никакого облегчения. Внутри меня всё ещё зияет та самая черная, выжженная дыра, в которую я вчера провалилась, сидя на мраморном полу своей прихожей.

— Йоу, малая, ты че такая загруженная? Вайб не ловишь?

Тяжелая рука Тони ложится мне на обнаженное бедро, по-хозяйски сжимая кожу. Я заставляю себя не вздрогнуть и не скинуть эту руку. Медленно поворачиваю голову и натягиваю свою фирменную, глянцевую улыбку, которая стоит миллионы по контракту.

— Просто устала, Тони, — мурлычу я, придвигаясь чуть ближе, ровно настолько, чтобы камеры в клубе, если они направлены на нас, зафиксировали идеальную пару. — Вчера была тяжелая съемка.

Тони — в своей неизменной оверсайз-футболке от Balenciaga, усыпанный цепями, как новогодняя елка, — довольно скалится, демонстрируя виниры.

— Расслабься, бейба. Ты со своим королем. Сегодня флексим до утра, пацаны такой стол накрыли!

Он отворачивается, чтобы чокнуться с очередным «братишкой» в панаме, а я снова утыкаюсь взглядом в свой бокал.

Тони затащил меня сюда силой своих бесконечных сообщений и голосовых, и, к своему собственному ужасу, я согласилась. Я сама надела это ультракороткое серебристое платье, сама сделала безупречный макияж, замазав следы вчерашней истерики консилером.

Мне нужно было сбежать. Сбежать из пентхауса, где всё пропахло моими собственными слезами и паникой. Мне нужен был этот грохот, этот фальшивый неон, эти пустые, пластиковые люди вокруг. Мне нужен был шум, чтобы заглушить голос Ромы в моей голове.

«Захотелось».

Блять. Я крепче сжимаю ножку бокала, чувствуя, как ногти впиваются в стекло. Не думать. Только не думать о том, как его губы сминали мои. Не вспоминать вкус его помады… стоп, это моя помада. Вкус его ярости.

— Кир, ну ты видела, что на Лерке надето? Это же прошлогодняя коллекция Prada, причем явная паль с Садовода! Кошмар, у меня сейчас глаза вытекут.

Рядом со мной на кожаный диван с размаху плюхается Милана.

Милана — моя «подруга» по модельному цеху. У нее ноги от ушей, губы, в которые вкачано столько филлера, что они живут своей отдельной жизнью, и интеллект инфузории-туфельки. Вся ее вселенная сузилась до размеров экрана в Инстаграме, количества лайков и поиска спонсора с яхтой в Дубае.

— Ужас, — механически поддакиваю я, даже не пытаясь найти в толпе какую-то Лерку.

Милана тут же вскидывает телефон, делая губы «уточкой».

— Давай селфи! Покажем этим курицам, кто тут главный люкс. Улыбнись, зай!

Я послушно наклоняю голову, принимаю нужный ракурс и выдаю безупречный, холодный взгляд в камеру. Вспышка.

Милана тут же утыкается в экран, накладывая фильтры.

Она идеальна в своей пустоте. С ней не нужно говорить о важном. Она никогда не спросит, что у тебя на душе. Именно поэтому я терплю её рядом. Она — мой идеальный белый шум. Мой щит от реальности.

— Слушай, — Милана вдруг отрывается от телефона и смотрит на меня своими большими, кукольными глазами, в которых плещется алкоголь. — А ты какая-то реально не в себе сегодня. Бледная, как смерть. С Тони посрались?

— Нет. Всё отлично, — ровным тоном отвечаю я.

— А что тогда? Задержка? — она округляет глаза и театрально прикрывает рот ладошкой с километровыми ногтями. — Кира! Только не говори, что ты залетела! Это же крест на карьере! Контракты слетят!

— Милана, угомонись. У меня просто болит голова, — я закатываю глаза, делая очередной глоток шампанского.

— Ну смотри мне, — она недоверчиво щурится, а потом наклоняется к моему уху, обдавая запахом вишневой жвачки и просекко. — Если у тебя появился кто-то на стороне, ты же мне расскажешь, да? Я могила! Кто он? Олигарх? Режиссер?

У меня внутри всё сжимается.

Рассказать ей? Этому ходячему радиоприемнику? Даже если бы она умела хранить секреты, я бы никогда, ни единой душе в этом насквозь фальшивом мире не произнесла его имя.

Рома.

Он — моя грязная, кровоточащая, страшная тайна. Моя личная катастрофа. Сказать о нем здесь, среди этих кальянов и дешевых понтов, было бы… кощунством. Они не поймут. Они измеряют мужчин толщиной кошелька и брендом часов.

Как я объясню им мужика, который пахнет потом, железом и опасностью? Который может одним взглядом поставить на колени? Который вырвал мое сердце, увез его за океан и вернулся спустя семь лет, чтобы одним поцелуем напомнить, кому я на самом деле принадлежу?

Они не заслуживают знать о нем. Он — мой. Моя боль. Мой яд. Мое проклятие. И я буду нести его в себе, спрятав так глубоко, что никто и никогда не догадается.

— Никого у меня нет, Милана. Хватит фантазировать, — я отстраняюсь от нее, напуская на себя вид надменной скуки.

— Ладушки. Ого, что за экземпляр, — тянет она и медленно встает, поправляя свое микроскопическое платье. — Я пошла, у меня тут, кажется, любовь всей жизни нарисовалась.

Я даже не поворачиваю головы в ту сторону, куда она смотрит. У Миланы такие «любови всей жизни» нарисовываются по три штуки за вечер, и обычно их жизненный цикл заканчивается вместе с лимитом на чужой кредитной карте. Мне абсолютно плевать, кого она там увидела — очередного «папика» с пузом, мажора на спорткаре или просто парня с дорогими часами.

Я просто залпом допиваю свое шампанское, подзываю официанта и требую принести еще.

***

— Кира, ты издеваешься надо мной?

Голос Алисы ввинчивается в мой воспаленный мозг ржавым саморезом. Я сижу в кресле гримерной, зажмурившись, пока визажист с отчаянием сапера пытается замазать синяки у меня под глазами.

Голова раскалывается так, словно вчера в клубе я не просто пила, а мне по черепу стучали кувалдой. Тошнота подкатывает к горлу при любом резком движении.

— Я сейчас дыхну, и мы узнаем, кто тут издевается, — хриплю я, не открывая глаз.

— Не смей даже рот открывать! От тебя несет, как от портового алкаша! — Алиса меряет шагами небольшую комнатушку, выделенную нам под гримерку в этом чертовом новом клубе. Каблуки стучат по идеальному наливному полу, как метроном пыток. — У тебя кожа серая! Эти синяки под глазами можно использовать как багажные сумки! Ты что, вчера ванну из водки принимала?!

— Из шампанского, — поправляю я, морщась от яркого света кольцевой лампы. — И текилы. Немного.

— Немного! Да я тебя убью, Медведьева! У нас контракт на миллионы! У нас концепция «ледяной люкс», а ты выглядишь как помятая жизнью тусовщица, которую только что вытащили из рехаба!

Я молчу, позволяя визажисту колдовать над моим лицом. Алиса права. Я вчера перебрала. Здорово перебрала. Я напилась так, что половину ночи помню урывками, а утром меня рвало в моем же мраморном туалете. Но это сработало: ночью мне не снился Рома. Зато сейчас, наяву, мне предстояло выйти в его октагон и позировать.

Слава богу, с утра его здесь не было. Нас встретил Ден — его партнер. Обаятельный, вежливый, абсолютно профессиональный парень. Он показал нам локации, обсудил свет с фотографом, предложил мне кофе. Я даже начала надеяться, что Романов вообще не соизволит явиться на эту съемку, сославшись на дела.

Дверь за моей спиной открывается без стука.

Воздух в гримерке мгновенно меняется. Становится плотным, наэлектризованным. У меня по спине бегут мурашки, а сердце пропускает удар, чтобы потом забиться с удвоенной скоростью. Мой организм узнает его до того, как я открываю глаза.

— Как процесс? — раздается его спокойный, глубокий голос.

Я распахиваю глаза и вижу его отражение в зеркале.

Рома.

В черных джинсах, темной футболке, обтягивающей широкую грудь. Он стоит, прислонившись плечом к косяку двери, и смотрит прямо на меня. Взгляд цепкий, тяжелый. Ни следа вчерашнего бешенства на улице. Просто скала.

— Пытаемся реанимировать твою главную звезду, Рома, — фыркает Алиса, скрещивая руки на груди. — Она вчера решила проверить свою печень на прочность.

Рома чуть приподнимает бровь, и его взгляд становится еще более насмешливым. Он делает шаг в гримерку.

— Бывает, — лениво тянет он. — Главное, чтобы в кадре не шатало.

Я стискиваю зубы, чтобы не огрызнуться. Визажист просит меня повернуть голову, и в этот момент мой взгляд цепляется за шею Ромы.

Там, чуть ниже линии челюсти, из-под ворота футболки выглядывает багрово-синеватый след.

Засос.

Свежий, яркий, абсолютно недвусмысленный.

Внутри меня словно обрывается трос лифта. Я лечу в ледяную пропасть. Перед глазами на долю секунды вспыхивает картина семилетней давности. Тот же клуб. Тот же Рома. И след от какой-то Кристины-Анжелы на его шее, который довел до драки его с Егором.

Вчера он целовал меня на улице так, словно хотел сожрать заживо. А ночью… ночью он, очевидно, нашел, кем заглушить этот голод. Пока я выла на полу в своем пентхаусе, он развлекался с какой-то девкой.

Жгучая, токсичная ревность смешивается с остаточным алкоголем в крови, превращаясь в чистый яд.

Ледяная броня захлопывается мгновенно. Боли нет. Есть только желание ударить в ответ так, чтобы проняло даже эту скалу.

— Всё, Юль, достаточно, — холодным тоном говорю я визажисту, отодвигая её руку с кистью. — Я готова.

Я встаю с кресла. Голова кружится, но я выпрямляю спину, расправляю плечи и медленным, грациозным шагом пантеры иду прямо к нему.

Рома не отодвигается. Он смотрит на мое приближение, чуть прищурившись.

Я подхожу к нему вплотную. Нарушаю личное пространство. Между нами остаются жалкие сантиметры. Я чувствую жар его тела, чувствую, как напрягаются его мышцы.

Чуть склоняю голову набок, разглядывая багровое пятно на его шее с демонстративной брезгливостью. Затем наклоняюсь еще ближе к его воротнику и демонстративно, шумно втягиваю носом воздух. Прямо как семь лет назад.

Отстраняюсь и кривлю губы в презрительной, ядовитой усмешке.

— Дешевка, — бросаю я, глядя ему прямо в глаза.

В гримерке повисает мертвая тишина. Я краем глаза вижу, как Алиса замирает, а визажистка перестает дышать.

Рома чуть сужает глаза. Его лицо остается непроницаемым, но на скулах начинают играть желваки.

— Что, прости? — его голос звучит обманчиво тихо, на грани слышимости.

— Я говорю, духи у твоей ночной подружки — дешевка, — сладко мурлычу я, делая шаг назад и окидывая его снисходительным взглядом. — А ты совсем не изменился, дядя Рома. Всё так же притягиваешь к себе дешевок. Стабильность — признак мастерства, да?

Я жду, что он вспылит. Жду, что он зарычит, выйдет из себя, оправдается или пошлет меня к черту. Мне нужна его злость, чтобы подпитать свою.

Но Рома не злится.

Он смотрит на меня долгим, препарирующим взглядом. Уголок его губ медленно, хищно ползет вверх. В его глазах вспыхивает тот самый темный, безжалостный огонь, который я видела только один раз — в ту единственную ночь перед моей операцией.

Он не собирается защищаться. Он переходит в наступление.

— Возможно, — спокойно, с легкой хрипотцой отвечает он, и его слова падают в тишину, как удары хлыста. — Но после моей постели они становятся звездами.

Он делает крошечный шаг ко мне, понижая голос так, чтобы слышала только я, и добивает:

— Член, видимо, у меня волшебный.

Меня словно прошивает разрядом тока.

Воздух выбивает из легких. Краска мгновенно отливает от лица, оставляя меня мертвенно-бледной. Это не просто удар ниже пояса. Это расстрел в упор.

Он одним предложением перечеркнул все мои годы пахоты. Все мои слезы, кастинги, контракты, мою борьбу. Он только что сказал мне прямо в лицо, что вся моя карьера, вся моя империя — это лишь следствие того, что семь лет назад он снизошел до того, чтобы трахнуть больную девчонку в своей спальне. Что я — просто одна из его «дешевок», которой повезло стать звездой после его постели.

Мне хочется ударить его. Разодрать ему лицо ногтями. Закричать.

Но я — профессионал. Я — ледяная королева. И я не доставлю ему этого удовольствия.

Я заставляю себя улыбнуться. Идеальной, пластиковой улыбкой обложечной дивы, хотя внутри меня всё превратилось в кровавое месиво.

— С таким раздутым эго тебе даже маты в октагоне не нужны, Романов. Падать мягко будет, — ровным, лишенным эмоций голосом парирую я.

Разворачиваюсь к обалдевшей Алисе.

— Я на площадку. Время — деньги.

Я выхожу из гримерки, чеканя шаг на шпильках, проходя мимо него и даже не задев его плечом.

Спину держу идеально прямо. И только когда двери закрываются, оставляя меня в коридоре один на один с неоновым светом клуба, я прислоняюсь к холодной стене и судорожно хватаю ртом воздух, чувствуя, как внутри медленно и мучительно умирает то, что вчера пыталось ожить.