Глава 10

Роман

С того разговора с Егором прошло три дня.

И, надо отдать ему должное, он сдержал слово. На следующее утро он действительно привел себя в порядок. Побрился, помылся, оделся в нормальные, чистые спортивки, перестав походить на бомжа с теплотрассы.

Правда, физическая форма у него была где-то на уровне желе, поэтому я гонял его по залу как сидорову козу. Мы с Деном взялись за него всерьез. Когда Егор окончательно выдыхался, падал на маты и хрипел, что сейчас сдохнет, я ласково напоминал ему про свои пострадавшие «бубенчики» и говорил, что боль — понятие относительное. А когда мне надоедало над ним издеваться, за него брался Ден.

Ничего. Жить будет. Нужно только немного помочь. Кто не ошибался в этой жизни, правда?

Оставив Егора на попечение Дена, я решил, что пора закрыть еще один важный гештальт. Родители. Я не был у них семь лет. Семь гребаных лет я откупался деньгами, звонками по праздникам и отговорками про контракты и бои.

Я сворачиваю на знакомую грунтовку, среди тех самых корабельных сосен. Сердце почему-то бьется чаще обычного. Глупое чувство вины давит на плечи.

Паркуюсь у знакомого деревянного забора, глушу мотор. Делаю глубокий вдох, готовясь к слезам матери и тяжелому вздоху отца, и толкаю калитку.

Захожу во двор, и ко мне тут же вылетает мама. А за ней, как всегда, тяжело ступая, выходит отец.

— Рома! Ты чего ж не позвонил?! — кричит мама.

Она останавливается в паре метров от меня, всплеснув руками, и взгляд у нее какой-то испуганный, растерянный. Никаких слез радости, никаких объятий с порога.

Я хмурюсь, не понимая такой реакции.

— А что, мне уже нельзя к родителям приехать? — спрашиваю, пытаясь свести всё к шутке, хотя внутри царапает неприятный холодок.

— Можно, конечно, — басит отец, подходя ближе и как-то странно переглядываясь с матерью. — Гости просто у нас, не ждали. Столько лет не было, а мы от чужих людей узнаем, что сын вернулся.

— От кого?

Они снова переглядываются, явно не решаясь сказать.

Но в этот момент тишину двора разрезает знакомый, восторженный визг.

— Ромка!!!

Из дверей дома вылетает Светка. Моя неугомонная младшая сестра несется ко мне на крейсерской скорости, прыгает прямо на шею, едва не сбивая с ног, и начинает звонко целовать меня в небритые щеки.

— Приехал, чертяка! Я же говорила, что он приедет! — щебечет она, повиснув на мне.

Я обнимаю сестру, смеясь, но тут поднимаю глаза.

И смех застревает у меня в глотке.

На пороге родительского дома стоит она.

Кира.

В простых домашних джинсах, в каком-то объемном вязаном свитере, с небрежным пучком на голове. В руках она держит кухонное полотенце. Она выглядит так органично, так естественно на фоне этого деревянного крыльца, словно жила здесь все эти семь лет.

Мир вокруг замирает. В ушах начинает звенеть.

— А ты что тут делаешь? — выдыхаю я, медленно отпуская сестру и глядя только на Киру.

Светка отступает на шаг, переводя настороженный взгляд с меня на неё.

Кира даже не вздрагивает. Она опирается плечом о косяк двери, скрещивает руки на груди и смотрит на меня с тем самым фирменным, снисходительно-ледяным прищуром.

— А от девочки отстал, — ровным, спокойным голосом произносит она. — Я, по крайней мере, к ним езжу. Почти каждые выходные навещаю. В отличие от родного сына.

Меня будто ледяной водой обливают.

Стою посреди двора и поверить не могу своим ушам. Приезжает? Каждые выходные?! Семь лет мы не виделись, мы расстались так, что от нас остались только руины, а она всё это время ездила к моим родителям?!

Чего, блять?!

Кира отрывается от косяка, бросает полотенце на перила.

— Я, наверное, поеду, — говорит она, обращаясь к маме, и делает шаг к ступенькам. — Не буду вам мешать.

Но мама, моя миниатюрная, добрая мама, вдруг делает резкий выпад и намертво хватает Киру за руку.

— Куда, дочка?! — возмущенно восклицает Надежда Александровна, прижимая Киру к себе. — Ты из-за него, что ли? Да мы его выгоним сейчас, если он глаза мозолит!

У меня челюсть отвисает. Я перевожу взгляд с мамы на Киру, потом на отца. Отец молча потирает подбородок, явно поддерживая жену.

Она назвала её «дочкой». А меня, родного сына, предложила выгнать.

— Мама? — хриплю я, чувствуя, как реальность трещит по швам.

— Что «мама»? — мама оборачивается ко мне, уперев свободную руку в бок. Глаза её метают молнии. — Я сорок лет мама. Мамкает он тут. Пошлите в дом, нечего соседей смешить на пороге!

Мама разворачивается и, всё так же крепко держа Киру за руку, словно боясь, что та сбежит, уводит её в дом. Кира даже не смотрит в мою сторону.

Отец хлопает меня по плечу, тяжело вздыхая.

— Пошли, блудный сын. Разговор у нас будет долгий.

Светка виновато улыбается и юркает следом за отцом.

Я остаюсь один во дворе, чувствуя себя абсолютно чужим. Чужим в собственном доме.

Захожу внутрь. На кухне тепло, пахнет пирогами и запеченным мясом. Картина, которая предстает перед моими глазами, добивает меня окончательно.

Кира привычным, хозяйским жестом достает из навесного шкафчика тарелки, расставляет их на столе. Мама хлопочет у духовки, что-то рассказывая ей про соседей, Светка нарезает хлеб.

Они действуют как единый механизм. Как настоящая семья. Кира знает, где лежат вилки, знает, в каких кружках отец любит пить чай. Она здесь своя. А я — гость, который ввалился без приглашения.

Я останавливаюсь в дверном проеме, сунув руки в карманы куртки. Смотрю на её спину, на то, как мягко облегает свитер её талию.

Чувство вины бьет под дых с такой силой, что становится трудно дышать. Я думал, что обеспечиваю родителей, отправляя им переводы из Америки. Я думал, что я хороший сын. А оказалось, что настоящую заботу, свое время и свое тепло им дарила женщина, которую я оставил. Женщина, которая имела полное право ненавидеть всё, что со мной связано.

Кира поворачивается к столу с тарелками, ловит мой взгляд и на секунду замирает. В её серых глазах плещется вызов, смешанный с чем-то глубоким и застарелым. Но она тут же отворачивается, продолжая сервировку.

— Мой руки, Рома, — строго командует мама, ставя на стол блюдо. — И садись.

Я молча разуваюсь, мою руки в ванной и возвращаюсь на кухню.

Стул, который мне достается, находится прямо напротив Киры.

Она сидит с прямой спиной, спокойно потягивая ягодный морс. Никакой паники, никаких истерик, как было в мой квартире пару дней назад. Здесь её территория. Здесь она под защитой.

— Ну, рассказывай, — басит отец, наливая себе и мне по рюмке своей фирменной настойки. — Надолго к нам? Или опять пролетом?

— Насовсем, пап, — отвечаю, не сводя глаз с Киры. — Мы с Деном открываем здесь сеть клубов. Я перебрался в Москву.

Кира даже не моргает.

— Это хорошо, — кивает отец. — Свое дело — это правильно.

Мама садится за стол, подпирает щеку рукой и смотрит на меня с укором.

— Насовсем, значит. А мы всё из интернета узнаем. Спасибо Кирочке, она нам хоть фотографии твои показывала, статьи переводила. Мы же по-английски ни бельмеса. Если бы не она, мы бы и не знали, что ты там чемпионом стал.

Я чувствую, как уши начинают гореть.

— Я же рассказывал. — бурчу себе под нос — Ты… показывала им мои бои?

Кира небрежно пожимает плечами, отправляя в рот кусочек огурца.

— Надежда Александровна волновалась. Нужно же было убедиться, что тебе там голову окончательно не отбили. Судя по всему, отбили, но не до конца.

Светка прячет смешок за стаканом.

— Поговорим? – цежу сквозь зубы и киваю в сторону спален.

— Давай.

***

Щелчок замка в тишине комнаты прозвучал как выстрел. Я медленно поворачиваюсь к ней, готовый к любому удару.

— Как яички? Не отбила там ничего важного? — спрашивает она с абсолютно невинным видом, прислонившись спиной к подоконнику и скрестив руки на груди.

Я стискиваю зубы так, что хрустят челюсти.

— Жить буду. Функционал не пострадал, не надейся. — делаю тяжелый выдох и смотрю ей прямо в глаза. — И давно ты к родителям моим ездишь?

— Начала, как только ты улетел.

— Зачем?

Она пожимает плечами, отрывается от окна и садится на край кровати. И только сейчас я оглядываюсь по сторонам. Мой мозг, до этого занятый исключительно её присутствием, наконец-то фиксирует детали.

Комната изменилась.

Это больше не безликая гостевая спальня. На кровати лежит пушистый, явно женский плед. На столе у окна — раскрытый ноутбук и стопка каких-то глянцевых журналов. На напольной вешалке в углу висит женская одежда — шелковые халаты, пара объемных свитеров, джинсы. В воздухе висит легкий, едва уловимый аромат её парфюма, смешанный с запахом ванили.

— Это мои, — говорит Кира, заметив мой ошарашенный взгляд, скользящий по вешалке. — Я тут… живу. Ну, когда устаю от съемок. Тут хорошо. Я отдыхаю телом и душой. — Она хмыкает. — Лучше любого курорта.

Смотрю на неё, чувствуя, как реальность окончательно уходит из-под ног. Моя бывшая комната. Мой дом. Она сделала его своим убежищем, пока я на другом конце океана выбивал дурь из соперников, пытаясь забыть её.

— Ты теперь запретишь мне приезжать? — её подбородок вздергивается с вызовом, глаза сужаются. Снежная королева снова в здании.

— Что? Нет. — Провожу ладонью по волосам, чувствуя себя абсолютно потерянным. — Я просто понять не могу, зачем ты это делаешь? Я думал, ты меня ненавидишь.

— Да, но родители твои тут ни при чем. Они хорошие люди. Жаль только, что сын у них вырос козлом.

Она произносит это с такой серьезной миной, что из моей груди против воли вырывается смешок.

— Козлом? — делаю шаг к ней— Это ты меня бросила, Кир…

— Сначала это сделал ты, послушав моего братца.

— Блять, да оба виноваты! — делаю еще один шаг, нависая над ней. Пространство комнаты вдруг кажется слишком тесным.

— Я себя виноватой не считаю.

— Ты мне сердце разбила, растоптала… — мой голос падает до рычащего шепота.

Кира горько, надломленно усмехается.

— Ну, значит, один-один, дядя Рома.

Она произносит это прозвище, и меня словно бьет током. “Дядя Рома”. Так она называла меня тогда, когда между нами еще стоял барьер из её возраста, её болезни и моей дурацкой совести.

— Один-один? — опускаюсь перед ней на корточки, так, чтобы наши лица оказались на одном уровне. Мои колени упираются в её. — Ты думаешь, это игра, Кира? Думаешь, мы тут счет ведем?

— А что это, если не игра?Ты прилетел, устроил шоу на улице, зажал меня у ресторана, потом приперся на съемку, нашел мою подругу… Ты мстишь, Рома. Ты приехал тешить свое уязвленное эго.

— У меня вообще не было цели встречаться с тобой. Я приехал открывать зал. Ситуация вынудила. Не жалуют сейчас русских.

Кира замолкает.

Её взгляд, только что метавший молнии, вдруг как-то неуловимо меняется. Словно мои слова о том, что я приехал не ради нее, а из-за обстоятельств, стали крошечной, но острой иголкой, кольнувшей её в самое уязвимое место. Она отворачивается к окну, за которым сгущаются сумерки.

— Значит, бизнес. Что ж. Добро пожаловать домой, бизнесмен.

Я смотрю на её тонкий профиль, на упрямо сжатые губы, и чувствую, как внутри всё сжимается от глухой, ноющей тоски.

— Кир, посмотри на меня.

Она не двигается.

Я протягиваю руку и осторожно, едва касаясь, накрываю её ладонь, лежащую на колене. Она вздрагивает, мышцы под джинсовой тканью напрягаются, но руку она не выдергивает. Это уже прогресс.

— Я приехал из-за бизнеса, да, но если бы я знал, что ты всё ещё так остро на меня реагируешь… я бы прилетел раньше. Пешком бы пришел по дну океана.

Она издает короткий, горький смешок и наконец поворачивает ко мне лицо. В её глазах стоят слезы, которые она изо всех сил пытается сдержать.

— Не ври, Ром. Ты ушел тогда, потому что тебе так было удобно. Потому что слова Егора упали на благодатную почву. Ты испугался.

— Испугался, — соглашаюсь, не отводя взгляда. Смысла отпираться больше нет. — Только не того, что ты пойдешь по клубам. Я испугался, что сломаю тебя. Тебе девятнадцать. Ты только что получила новое сердце. Ты должна была летать, дышать, пробовать этот мир на вкус. А я? Тридцатилетний боец с переломанным носом и ревнивым характером. Ты думаешь, я бы спокойно смотрел, как ты ходишь на кастинги? Как на тебя пялятся другие мужики? Я бы закрыл тебя в новой клетке, Кира. Я бы стал для тебя вторым Егором. Я ушел, чтобы дать тебе воздух.

— А я просила тебя об этом?! — её голос срывается. Она подается вперед, и теперь мы дышим одним воздухом. — Я просила тебя решать за меня, что мне нужно?! Ты думаешь, мне нужен был этот “воздух”, когда внутри всё выло от того, что ты меня бросил?!

Я молчу.

— Ты решил поиграть в благородство, дядя Рома. — Она качает головой, и по её щеке всё-таки скатывается одна блестящая слеза. — А в итоге мы просто потеряли семь лет. Ты сидел в своей Америке, я строила из себя здесь. И ради чего?

Я осторожно стираю эту слезу большим пальцем. Кожа у неё горячая, бархатная.

— Прости меня.

Она закрывает глаза, когда мой палец касается её скулы, и глубоко, судорожно вздыхает.

— Извинения не отмотают время назад. И не сотрут то, что было.

Мы замираем в этой тишине. Обида между нами всё ещё висит плотным, осязаемым облаком, но в ней больше нет той агрессии, что была в Москве. Сейчас это просто боль двух людей, которые слишком долго делали вид, что им плевать друг на друга.

— Я видел Егора, — тихо произношу, меняя тему. Мне нужно, чтобы она знала.

Кира резко открывает глаза. Её взгляд мгновенно холодеет, броня возвращается на место.

— И что? Снова попили пива и решили, как мне дальше жить?

— Он спился, Кира.

Она замирает. Губы чуть приоткрываются, но она не произносит ни звука.

— Потерял зал, жена от него ушла, он весь в долгах. Я встретил его в клубе… Он пришел туда, похожий на бомжа с теплотрассы.

— Это его выбор. Он сам всё разрушил. Своими руками.

— Я взял его к себе на работу, — добиваю. — Тренером. Поставил условие — никакой алкашки. Мы с Деном гоняем его сейчас так, что он света белого не видит. Но он держится. Ради тебя, кстати. Хочет доказать, что еще не сдох.

Кира отворачивается. Её пальцы нервно теребят край свитера.

— Мне всё равно, Ром. Я вычеркнула его из своей жизни. Как и тебя.

— Меня ты, видимо, плохо вычеркивала, раз я сейчас сижу перед тобой в спальне моих родителей, — я позволяю себе легкую, грустную усмешку и медленно поднимаюсь.

Смотрю на неё сверху вниз. На эту сильную, красивую, бесконечно упрямую женщину, которая стала дочерью моим родителям, пока я отсутствовал.

— Спасибо тебе. За маму. За отца. За то, что приезжала к ним. Я перед тобой в таком долгу, что жизней не хватит расплатиться.

Она пожимает плечами, не глядя на меня.

— Я делала это для себя. Они дали мне ту семью, которой у меня никогда не было. Ты тут ни при чем.

— Пусть так.

Делаю шаг к двери, понимая, что на сегодня лимит откровенности исчерпан. Мы оба устали. Мы не решим семь лет непонимания за один вечер.

Взявшись за ручку двери, я оборачиваюсь.

— Снимай свое кольцо, Кира.

Она вскидывает голову, её глаза гневно вспыхивают.

— Не указывай мне, что делать! Моя личная жизнь тебя не касается! Тони…

— Твой Тони — дешевый клоун, которому нужен только твой статус, — жестко перебиваю, отрезая её возражения. — И ты сама это знаешь. Ты прячешься за него, как за картонную ширму. Но я больше не в Америке. И я больше не собираюсь играть в благородство.

— Это угроза? — щурится.

— Это факт, мелкая. — позволяю себе короткую, собственническую улыбку. — Мы будем работать вместе. Мы будем видеться. И я буду рядом. Привыкай.

Выхожу из комнаты, тихо прикрывая за собой дверь.

В коридоре пахнет мамиными пирогами, откуда-то снизу доносится басистый смех отца и звонкий голос Светки.

Дом. Я наконец-то дома.

И моя женщина — тоже здесь. Осталось только заставить её в это поверить.