Глава 10 · Данко

6–7 лет назад

Новый год, который разделил третий и четвертый год нашего с Евой знакомства, впервые забрал ее у меня.

В моей жизни после того, как я стал внуком Демона, почти ничего не изменилось. И в то же время — изменилось все.

Я по-прежнему просыпался затемно. По-прежнему шел в конюшни, чувствовал под ладонями теплые бока лошадей, вдыхал запах сена и навоза. Руки делали свое дело — привычно, без мыслей. Но мир вокруг стал другим.

Работяги начали смотреть на меня иначе.

Не сразу. Сначала — украдкой. Потом — с задержкой взгляда. Раньше мы были на равных: ели из одних котлов, курили за сараями, молчали рядом. Теперь между нами словно появилась невидимая перегородка.

— Ну что, барчонок, — усмехнулся как-то один, проходя мимо. — В хозяйский дом переберешься?

Я не ответил.

Не потому что был выше этого. Потому что не знал, что сказать.

В дом я действительно перебрался. Не по собственной воле. Демон просто велел — и все. Комната была просторная, с окном, выходящим на сад. Кровать — мягкая. Полы — чистые. Все чужое.

Я не мог там спать.

Мне гораздо комфортнее было в доме Бартоша, на старом топчане.

А тут я лежал, глядя в потолок, и ждал рассвета. Мне не хватало скрипов, запахов, храпа Бартоша. В доме было слишком тихо. Слишком правильно.

Иногда я ловил на себе взгляды прислуги. Они говорили со мной осторожно. Я чувствовал себя самозванцем, которого вот-вот выведут за шкирку.

Демон почти не разговаривал со мной.

Иногда звал к себе, задавал вопросы — короткие, деловые. Где был. Что делал. С кем говорил. Я отвечал честно. Он кивал, будто отмечал что-то про себя.

Однажды он сказал:

— Привыкай.

— К чему? — спросил я.

— К месту, — ответил он.

Но место не принимало меня.

Работяги замолкали, когда я подходил. Кто-то делал вид, что занят. Кто-то смотрел с завистью. Я чувствовал это кожей — будто на меня надели чужую одежду, которая жмет и натирает.

Я скучал по Еве.

Ее заперли дома в наказание за наши тайные встречи, будто ее родители опасались, что мы занимались чем-то неподобающим.

Даже будь у меня возможность увидеться с Александром Вершининым — а такую возможность мне никто не предоставил, разумеется, — я не смог бы оправдаться. Тогда я лишь смутно догадывался, чего они могут бояться, и моя природная стыдливость не позволила бы говорить о таких вещах.

Тот поцелуй Евы был детским, невинным. Я и не думал о большем, пока Демон не растолковал, что к чему.

— К девчонке той не суйся. Даже не думай, — сказал он, будто мысли мои прочитал.

Мое отчаяние было столь сильным, что я подумывал пробраться к Еве тайком, чтобы повидаться хоть на минуту.

— Но почему?

— Потому что я так сказал, — отрезал Демон. — Это первое и самое главное. А второе… Они считают, что ты с этой девчонкой… заигрался.

— Как это? — не понял я.

— Так это, — передразнил дед, поморщившись. — Ладно, раз ты такой осел, скажу прямо. Знаешь, зачем мы приводили кобылу к вороному, которого ты объезжал?.. И зачем мужику та штука, что у тебя между ног болтается. Так вот, слухи ходят, что ты ею воспользовался…

Я не дослушал.

Не хотел слышать, в чем меня обвиняют.

Уши горели, я всей душой желал провалиться сквозь землю.

Я ощущал себя грязным. Меня и считали грязным, хотя я мылся каждый день и не по разу. Никто не смог бы упрекнуть меня в том, что я неряха.

Я убежал прочь и еще несколько дней старался не попадаться старику на глаза.

Меня разрывали стыд, и ярость, и злость на этих людей. Да как они могли подумать?.. Как у них язык повернулся?..

Они считали, что я дикарь, не способный любить. Что я животное. Что женщина может привлечь меня лишь по одной причине.

И этим все сказано.

Я ощущал себя чужаком в этом новом мире, куда меня забрали из привычного мира моего детства. Он мне не нравился. И я явно не нравился ему.

Так прошло три осенних месяца.

На Новый год к деду приехал сын с семьей.

Если честно, я с нетерпением ждал их приезда, думал, может, я буду похож на них. Может, услышу зов крови.

Тем сильнее было разочарование.

Евгений мастью пошел в жену Демона, светловолосый, голубоглазый. И Рита, его жена, была такая же.

Они приехали ближе к вечеру.

Я стоял у конюшен и не торопился идти к дому.

Когда все же подошел, они уже были во дворе.

Мужчина — высокий, аккуратно одетый, с тем самым выражением лица, которое бывает у людей, привыкших решать вопросы не повышая голоса. Женщина рядом с ним — ухоженная, холодная, будто все происходящее ее касается лишь постольку-поскольку. И парень.

Мой ровесник. Или чуть старше.

Я узнал их не сразу — и все же узнал.

Именно эти люди были в кабинете Демона в тот день, когда я ворвался туда, задыхаясь, с мольбой помочь Бартошу. Тогда я смотрел только на старика, не запоминая лиц. Теперь они вдруг всплыли в памяти — обрывками: вскрик женщины, раздраженный голос мужчины, чужой подростковый взгляд.

Матвей смотрел на меня спокойно. Оценивающе. С легким прищуром — как смотрят на вещь, происхождение которой вызывает сомнения.

Я вдруг остро почувствовал разницу между нами.

Он был весь такой из себя. Собранный. Уверенный в том, что ему здесь самое место. Его движения были неторопливыми, точными — такими не становятся случайно. Такие движения прививают.

А я стоял, сунув руки в карманы, чувствуя, как спина сама собой напрягается, как будто я снова жду удара или окрика.

Евгений Петрович обошел меня, как покупатель корову. И хмыкнул.

— У тебя еще остались сомнения? — буркнул ему старик.

— Нет, — поджав губы, ответил ему сын.

— Папа сомневается, что ты в самом деле сын дяди Ромы, — прокомментировал Матвей, не понижая голоса.

— Уже не сомневается, — проворчал Демон.

За столом Матвей сел напротив. Говорил мало, больше слушал. Иногда бросал реплики — короткие, безобидные на первый взгляд. Но каждый раз, когда я ловил его взгляд, мне казалось, что он видит меня насквозь — и ему не нравится то, что он видит.

Я чувствовал себя диковатым.

Не потому что был грязным или плохо одетым — нет. А потому что рядом с ним все во мне казалось неотесанным: как я держу вилку, как сижу, как молчу. Он будто подчеркивал мою неловкость одним своим присутствием.

После ужина я вышел в коридор, собираясь на конюшню, и почти сразу услышал шаги за спиной.

— Подожди, — сказал Матвей.

Я обернулся.

Он стоял расслабленно, прислонившись к стене. Вблизи было видно: светлые волосы, голубые глаза, уверенность, не требующая подтверждений.

— Как там тебя звать?

— Данко, — ответил я.

Он хмыкнул.

— Забавное имя.

— Какое есть.

Мы помолчали.

— Знаешь, — сказал он вдруг, — я все думал… как это вообще получилось.

— Что именно?

— Ну, — он пожал плечами, — ты.

Я напрягся.

— В смысле?

— В самом прямом, — спокойно ответил он. — Говорят, дед тебя купил у твоей матери.

Я почувствовал, как внутри все сжалось.

— Я не знаю, о чем ты.

— Да ладно, — улыбнулся он. — Мы же не дети. Папа говорит, что дед тогда просто… решил вопрос. Той девке, твоей мамаше, были нужны деньги. А ему захотелось оставить тебя на память о сыне. Обычная купля-продажа.

Он сказал это без злости. Даже без интереса. Как говорят о чем-то давно решенном.

— Ты… врешь. Человек не может продать человека. У нас не крепостное право. — В голове всплыли какие-то обрывки из учебников по истории.

Матвей оттолкнулся от стены.

— Не бери в голову, — бросил он напоследок. — В нашем мире все покупается.

Он ушел, оставив меня одного в коридоре.

Я до последнего не верил, что он сказал правду, но старик не стал отрицать. Он долго сверлил меня взглядом, а после уклончиво ответил:

— Она была молодой девчонкой с младенцем в подоле. Ей нужны были деньги. Я ей их дал. А ты ей был не нужен. И она оставила тебя мне. Не думаю, что стоит называть это «купил».

— Зачем?

— Почему я не сдал тебя в приемник или не бросил подыхать на морозе? — хмыкнул Демон без капли жалости. — Мне надо было убедиться, что эта девка нагуляла тебя от моего сына, а не от кого-то еще. Ты вырос. И ты — точно из породы Суворовых, у тебя это на лице написано.

— Она была моей матерью…

— Она свалила, едва увидев купюры, — рявкнул дед. — Я поручил тебя Бартошу, потому что доверял ему. Да, у тебя было суровое детство, как и у меня. Но я не позволил тебе стать изнеженным слабаком. Ты мне еще спасибо за это скажешь.

Благодарить я Демона не спешил.

Проведя несколько дней почти что в беспамятстве, я решил, что мне нечего делать в его доме.

Хватит. Я сам буду распоряжаться своей жизнью.

Я не знал, кто я, зачем я здесь.

И я сбежал.

Просто выбрался ночью из дома и побрел по дороге, что вела из Чернорецка в соседний город.

Грелся в заброшенных домах, но они защищали лишь от ветра, не от холода.

На улице с каждым днем становилось все холоднее, и в конечном итоге я сдался.

Зашел в первую открытую дверь и мне повезло — я получил бесплатный кусок хлеба.

Меня приютила женщина, хозяйка этой придорожной забегаловки.

Понравился, наверное.

Уже тогда я не выглядел как маленький мальчик. Во мне был метр девяносто, а тяжелый физический труд заменил мне качалку.

Я жил в ее доме, работал в кафешке, помогал менять шины у проезжающих машин, таскал воду, чинил забор.

Я заменил ей мужа. Во всех смыслах.

Она была вдвое старше меня. И она многому меня научила. В том числе — как быть с женщиной в постели.

Иногда я лежал рядом с ней, прикрыв глаза, не спал и думал о своей жизни в Чернорецке. Она казалась такой далекой, будто прожил ее не я.

Только смех Евы звучал в ушах как единственное настоящее воспоминание.

Ее чистый голос. Синие глаза. Поцелуй в щеку. Мой первый.

Я знал, что как прежде уже не будет.

Я вздрагивал от одной мысли, что она узнает, какую жизнь я веду. И с кем.

Между нами теперь — непреодолимая пропасть. Она все еще ребенок, а я… уже мужчина.

Я жил этот год так, будто у меня нет прошлого.

Работа, сон, снова работа. Придорожное кафе, запах жира и кофе, чужие голоса, которые не имеют значения.

Я быстро понял: так жить можно.

Можно не думать. Можно не помнить. Можно делать вид, что тебе хватает этого — еды, усталости, чужого дыхания рядом. Можно стать старше не по годам, а по пустоте внутри.

Я стал мужчиной не тогда, когда впервые лег в кровать с женщиной.

А тогда, когда понял, что мне все равно.

И вот в этом равнодушии я и прожил почти год.

Иногда, поздно вечером, когда кафе закрывалось, я выходил на крыльцо и смотрел на дорогу. Машины проносились мимо, фары резали темноту — и исчезали. Я ловил себя на том, что жду не конкретного человека, а просто чего-то, что вытащит меня из этого места.

Жду и не жду одновременно.

Потому что тянуло меня только к одному человеку.

И именно от этого человека я должен был держаться подальше.