Глава 9 · Данко

8 лет назад

Никогда до сегодняшнего дня я не терял близких, потому что терять было некого.

Я не знал своих родителей, у меня не было братьев, сестер и других родственников. Моему единственному другу исполнилось тринадцать, и я искренне надеялся, что этот друг — Ева — будет жить вечно.

Шестнадцать лет я просуществовал в счастливом неведении, которое разрушилось в одну минуту — когда умер Бартош.

Его смерть была неизбежной, потому что болел он давно, и все же я не был к ней готов.

Дом по ночам в конце мая оставался холодным, несмотря на то, что на улице уже стояла летняя жара. Я укрыл Бартоша его одеялом, а сверху — своим, но лучше ему не становилось.

Он лежал слишком неподвижно, слишком тихо, изредка заходясь в приступах кашля. Дыхание было редким, неровным, с паузами, от которых у меня внутри все сжималось.

Я наклонился, прислушался. Грудь под одеялом поднималась тяжело, с хрипом, будто воздух царапал Бартоша изнутри. Глаза были приоткрыты, но взгляд — мутный.

Я испугался. Я никогда не видел, чтобы смерть подкрадывалась к человеку так близко.

Я вскочил.

Ни мыслей, ни сомнений.

Я выбежал из дома и помчался вверх по дороге. Ноги сами несли, дыхание рвалось, мир вокруг стал смазанным, как в плохом сне. Я бежал так, как бегут, когда опоздать нельзя.

Дом Демона казался огромным темным замком.

Я ворвался внутрь, не постучав.

Проскочил мимо поварихи, напугав ее, и ворвался в кабинет старика.

Демон сидел за столом. Рядом — его сын, светловолосый, с брезгливым выражением лица. Женщина — ухоженная, холодная, в светлом платье. Наверное, жена сына. И подросток примерно моих лет.

— Помогите! Бартош, — выпалил я, не переводя дыхание. — Ему очень плохо. Он задыхается.

Женщина вскрикнула.

— Это что еще за… — начал мужчина.

— Да уберите же его, — велела женщина. — Здесь только что помыли.

Я смотрел только на старика.

— Пожалуйста, — сказал я. Голос сорвался, но мне было плевать. — Пойдемте… Ему совсем худо.

Демон с трудом встал.

Посмотрел на меня долго, тяжело. Так, будто взвешивал что-то внутри себя.

— Дела так плохи? Ладно, едем, — сказал он наконец.

У меня в груди что-то оборвалось и тут же встало обратно — надежда.

Мы ехали быстро. Слишком быстро для старой машины. Я сидел рядом, сжимая колени руками, молился всем, кого знал и не знал. Я был готов отдать все — лишь бы мы успели.

Но мы не успели.

Бартош лежал так же, как я его оставил. Только притих.

Демон подошел, наклонился, приложил руку к его груди, в шее. Потом выпрямился.

— Все, — сказал он.

Это слово было коротким. Окончательным.

Я рухнул на колени, даже не поняв, как. В груди образовалась дыра — не боль, не крик, а пустота, в которую тут же провалился весь мир.

— Нет, — сказал я. — Нет. Он же… он дышал…

— Уже нет, — ответил Демон.

Я смотрел на Бартоша и ждал, что он закашляется, выругается, скажет мне не ныть. Ждал хоть чего-нибудь.

Ничего не произошло.

Он ушел.

Мне казалось, что в груди образовалась дыра размером с целый мир.

Демон молчал, наблюдая, как я тяну Бартоша за руку.

Потом процедил:

— Ну-ка, что это там торчит? — он указал на белый уголок под подушкой. — Подай мне.

Я не сразу понял, чего ему надо, но потом все же выполнил приказ.

Это оказалось письмо.

Демон прочел его и ругнулся.

Помолчал, а после снова обратился ко мне:

— Это что еще за такое? — он носком ботинка поддел промасленный листок в углу. — С каких это пор ты пишешь в тетрадях розовой ручкой?

— Не ваше дело! — рявкнул я, схватил листок и кинулся прочь.

Я ненавидел старика в тот момент.

Смерть Бартоша его будто бы не тронула. Ни капли сожаления, ни слова сочувствия.

А теперь еще… это. Какое право он имел лезть ко мне в душу?

Незадолго до смерти Бартоша Ева впервые принесла мне из дома бумажный сверток.

Внутри была еда.

«Я… не стану побираться», — ляпнул я.

Мне стало стыдно, неловко, хотелось поскорее сбежать — из-за того, что в ее глазах я был словно оголодавший бродячий пес, — но Ева нахмурилась и выдала:

«Когда ты приходишь в гости к другу, тебя разве не зовут за стол?»

Правда состояла в том, что, кроме Евы, друзей у меня не было.

И, разумеется, никому жителей этого города не пришло бы в голову пригласить меня на свою кухню. Люди сторонились меня, особенно после той драки возле бараков. Называли дикарем и ублюдком.

«Ты же голодный, — тихо сказала Ева. — Я решила принести тебе бутерброды. Я сама делала», — она развернула бумагу и вынула один из них. Протянула мне.

Я взял.

Съел все до крошки. Потом следующий.

Куски хлеба с прослойкой из колбасы и сыра показались мне самым вкусным угощением на свете.

Я съел все.

А листок остался.

Таких листков было несколько, я хранил их в своем тайнике. Тут же, в доме. Только вот последний не успел припрятать, потому что увидел, как плох Бартош, и сразу помчался за Демоном.

Когда Бартоша не стало, я больше не мог находиться среди людей.

Их голоса резали слух. Их взгляды — даже случайные — казались липкими, будто они что-то от меня хотят: слов, реакции, благодарности, слез. А у меня ничего не осталось. Все, что во мне было живого, осталось в той комнате, где перестало дышать тело старого цыгана.

Я ушел ночью.

Просто вышел за ворота и пошел туда, где меня не найдут.

Наверное, старик удивился, когда пришел раздать указания по части конюшен и нашел дом пустым.

Роща была небольшой — всего несколько десятков деревьев, тесно прижавшихся друг к другу, словно им тоже было страшно быть на виду. Туда не вела тропинка. Туда вообще никто не ходил.

Кроме меня и кроме Евы.

Я знал, что она знает. Мы однажды дошли туда вместе, летом, когда ей стало жарко и она пожаловалась, что у воды слишком людно. Я тогда не сказал ни слова, просто свернул в сторону — и она пошла за мной, не спрашивая.

С тех пор это место стало нашим секретом.

Теперь — только моим.

Я жил там, как зверь. Спал на земле, подстелив старое одеяло, которое стащил из барака. Ел, что удавалось раздобыть. Иногда по два дня не выходил к дороге. В рощице было сыро, пахло мхом и листвой, и этот запах успокаивал. Он был честным. В нем не было смерти — только жизнь, которая не задает вопросов.

Я не хотел, чтобы меня видели.

Не хотел, чтобы Демон смотрел на меня своим тяжелым взглядом — будто я теперь ему что-то должен. Не хотел даже думать, что Бартоша больше нет.

Потому что если я думал — становилось больно так, что хотелось выть.

Иногда я сидел, прислонившись спиной к стволу, и смотрел в одну точку, пока темнело. В голове крутились обрывки слов, кашель, его рука, тяжелая в моей ладони. Мне казалось, что если я выйду к людям, это станет настоящим. А пока я здесь — это можно не принимать.

Я не знал, сколько времени прошло.

День? Два? Неделя?

В какой-то момент я услышал шаги.

Я напрягся, поднялся, готовый бежать или драться. Сердце заколотилось — роща была моим убежищем, и я не ждал здесь никого.

— Данко… — тихо позвала она.

Голос был осторожный, будто она боялась спугнуть меня.

Я не вышел сразу. Просто стоял за деревьями и слушал, как она дышит.

Она знала.

Конечно, знала.

Она всегда знала, где меня искать, даже когда я сам не знал, где нахожусь.

Я вышел к ней не сразу. Сначала сел обратно, уткнулся лицом в ладони. Не потому, что не хотел ее видеть. А потому, что если выйду — не выдержу.

Я не хотел, чтобы она видела меня таким.

Но в то же время Ева была единственным человеком, кому я мог показаться.

— Бартош умер, — бесцветно произнес я, взяв ее за руки.

— Мне… очень-очень жаль, Данко, — прошептала Ева. С ней была собака. Она заскулила.

— Он болел… но… — Я не знал, как объяснить ей, что Бартош заменил мне и отца, и деда. — Я теперь совсем один.

— У тебя есть я. И я еще долго не умру, — уверенно проговорила Ева. — Я всегда буду тебе другом.

— Это вряд ли. Ты вырастешь и не захочешь меня знать.

Как все эти люди, что живут в городе, добавил я про себя. Как твой отец.

— С чего ты взял? — неподдельно возмутилась Ева. — Я всегда буду хотеть тебя видеть. Это ты исчезнешь, как только наступит осень.

Я внимательно посмотрел на нее.

За словом в карман она не лезла.

— Я могу появляться рядом с твоим домом только летом, когда идут работы в поле. В другое время мне там делать нечего, ну… по их разумению. — Я имел в виду Демона и Вершинина. — Если меня сцапают рядом с тобой, нам запретят видеться.

Ева не спросила почему. Наверное, где-то в глубине души тоже это чувствовала.

— Тогда я буду ждать следующей весны, — заявила она.

Она долго смотрела на меня, как будто хотела запомнить, а потом вдруг поднялась на цыпочки и чмокнула меня в щеку.

У меня перехватило дыхание.

Я готов был поклясться, что меня поцеловали впервые в жизни.

— Я тебя люблю, Данко, — прошептала она без всякого смущения. Наверное, она привыкла говорить эти слова отцу и матери. А для меня они были сокровищем. Несметным. Невиданным.

И тем больнее мне было, когда все получилось так, как я предсказывал.

Демон нашел меня, используя Еву.

Как оказалось, нельзя было просто уйти и затеряться в лесу.

Меня хватился не только старик, но и люди их каких-то проверяющих органов.

Они вдруг вспомнили, что я сирота, и у меня нет никаких документов. А до этого целых шестнадцать лет им и дела не было.

Не знаю, как Демон понял, что Ева может меня найти.

Наверное, он обыскал дом Бартоша и обнаружил мой тайник. А на одном из листков, в которые Ева заворачивала еду для меня, видимо, осталась ее фамилия — ведь это были листки из ее прошлогодних тетрадей.

Старик явился к ее отцу, потряс этими листками перед его носом, объяснил, где нашел их, и кто их припрятал.

Представляю, в каком ужасе был Вершинин.

По крайней мере, когда они со стариком нашли меня, ужас был написан на его лице. Он на нем отпечатался. Навсегда.

Старик заставил Еву показать ему, где я. Скорее всего, пригрозил ее отцу или убедил его, что меня надо поймать и запереть. Чтобы я больше не приближался к его дочери.

Я не мог не явиться на зов Евы.

Я услышал, как она поет, издалека, и тут же выбрался из укрытия.

Я не сразу увидел за ее спиной Демона, Вершинина и женщину, которая оказалась ее матерью.

Я не злился на Еву. Хотел лишь убедиться, что она в порядке.

За секунду до того, как я понял, что она не одна, я подбежал к ней и взял за руку. А когда показался старик, оттащил подальше и обнял за талию, прижал к себе. Чтобы защитить от него.

Она крепко-крепко обняла меня за поясницу. По-детски, как плюшевую игрушку.

В таком виде нас и увидели впервые ее родители. Вместе.

Отец побледнел и сжал кулаки, а мать… ахнула, но удержала его. Они отреагировали так, словно я был ядовитой змеей, которая обвилась вокруг шеи их девочки.

— Да как он смеет лапать мою дочь… — прорычал тот.

— Саша, не надо, — предостерегла мужа женщина.

— Вот ты где, — проворчал Демон, перебив их. — Ну и какого… — тут он грязно ругнулся, — ты тут обретаешься? Нравится изображать из себя волчонка и жрать с помойки? Странный ты парень, Данко. Я не виноват в смерти Бартоша. Я не мог ее предотвратить. Ты можешь сколь угодно бегать по лесам, но твоя работа никуда не денется. Бартоша больше нет. Ты должен занять его место…

Послышался сдержанный кашель, и вперед выступила еще одна женщина, которую я раньше не заметил, увлеченный разглядыванием родителей Евы.

— Ах, да, — проворчал Демон, — госпожа соцзащита хочет тебе что-то сказать, Данко.

— Спасибо, Петр Алексеевич, — вежливо сказала та и обратилась ко мне. — Данко, я здесь, чтобы… поговорить с тобой насчет твоей дальнейшей судьбы. Нам недавно пришло письмо…

— Какой еще судьбы? — буркнул я.

— Дело в том, что условия… в которых ты содержался до сего дня… не подходят для несовершеннолетнего…

— Она хочет сказать, — грубо перебил старик, теряя терпение, — что кто-то там в каком-то кабинете решил, будто тебе худо здесь, со мной, — хмыкнул Демон. — Они предлагают тебе место… в государственном учреждении. Ты будешь ходить в школу и все такое. Будешь жить в городе, далеко отсюда. Они думают, что сделают из тебя человека таким образом, — старик усмехнулся, будто заранее считал затею «людей из кабинета» провальной.

— Детский дом? — ахнула Ева, вцепившись в меня еще сильнее. Мне казалось, что если она отпустит, я упаду.

— Это далеко? — тут же спросил я.

— Да, это в областном центре.

— Выбор за тобой, парень, — крякнул старик.

— Нет, Петр Алексеевич, — твердо произнесла женщина. — Выбор не за ним. Ему нет восемнадцати, поэтому, раз уж никаких родственников у мальчика нет…

Я не понял, чего они от меня хотят.

Между чем и чем я должен был выбрать? Я не знал, как там в большом городе. Не знал, что за учреждение. А конюшня и мой вороной там будут? А озеро? А… Ева?

Зато я точно знал, что здесь, в Чернорецке, живет Ева.

— Я никуда не поеду, — заявил я. — Я остаюсь.

— Что ты сказал? — гаркнул старик. — Глуховат я стал. Кажется, ты выбираешь меня?

Честно говоря, я выбирал Еву и озеро, но не стал вдаваться в подробности.

— Да. Я… хотел бы остаться, — уже тверже произнес я.

— Как я сказала, решает в данном случае не ребенок, а…

— Нет, у него есть тут родственники, — вдруг произнесла мать Евы, и все разом замолчали.

Она подошла ко мне, заглянула в глаза, осмотрела с ног до головы. Она была на голову ниже меня.

Позже я узнал, что ее зовут Татьяна Васильевна.

— Как же ты на него похож…

Она повернулась к Демону:

— Почему вы никому ничего не рассказывали?

— Потому что не время еще, — буркнул он, глядя на нее исподлобья.

— Думаю, самое время, — тихо сказала мать Евы, покосившись на женщин из социальной службы.

— Вот сейчас все свалят, — отрубил старик в своей привычной манере, — и покумекаем.

В тот момент мне не пришло в голову, с какой стати власти должны послушаться Демона, но вскоре этот незаданный вопрос отпал сам собой.

Когда все ушли, старик привел меня на конюшню, скрестил руки на груди и объявил, что он мой дед.

— Я рассказывал тебе, что у меня был сын. Роман. Он погиб семнадцать лет назад. Несчастный случай в шахте. Но успел сделать тебя, — он хмыкнул. — Та девица, твоя мамаша, она быстро исчезла. А ты остался. Вот и вся недолга. Я не дал тебе подохнуть, хотя мог бы. Кормил и поил, дал работу. Так что черта с два они обвинят меня в том, что ты жил тут как звереныш.

Я не знал, какие чувства испытываю по этому поводу.

Демон сказал, что у меня есть дядя и двоюродный брат.

Я хотел с ними познакомиться. Ведь до того момента я считал, что у меня никого нет.

И такая возможность представилась, когда Демон повез меня в город, чтобы справить документы. Паспорт и медицинский полис.

Когда я открыл документ, увидел там свое новое имя: «Суворов Даниил Романович».

— Ты же не цыган, — как всегда сухо пояснил дед, когда я спросил, почему не Данко.

И я подумал — пусть.

Пусть Данко останется нашим с Евой секретом.

Пусть только она будет звать меня этим именем.

В моей памяти это имя вот уже несколько недель было прочно связано с тремя простыми словами, застрявшими в голове как гвоздь:

«Я тебя люблю, Данко».

Я всегда буду тебе другом.