Глава 11 · Данко

6 лет назад

Когда в кафешку приехал Демон, я не удивился.

В конце концов, он всегда знал обо всем, что творится на сотни километров вокруг.

Я бы не удивился, если все эти километры тоже принадлежали ему.

Ранним утром я услышал рев мотора во дворе. Подумал, что это очередной дальнобой, для которого не существует времени суток. Он просто мчится из пункта А в пункт Б. Иногда я завидовал им.

Но это оказался не клиент.

Когда я, быстро натянув штаны, вышел во двор, увидел знакомый грузовик.

Дед. Стоял рядом с капотом, как будто давно там стоит. Все тот же взгляд — тяжелый, уверенный.

— Я узнал, куда ты делся, через три дня после твоего побега, — не здороваясь, объявил он. Вот это признание стало для меня неожиданностью. Быстро. — Ну что, нагулялся?

Я не ответил.

— Года вполне достаточно, чтобы наиграться во взрослую самостоятельную жизнь. Как тебе у бабы под юбкой, комфортно? — ехидно поддел Демон. Я молчал. — Вот что, парень, я умолять не стану. Но если ты не хочешь сгнить здесь, вместе с этой забегаловкой, то я найду для тебя работенку.

— Я всю жизнь работал на тебя, — буркнул я в том же тоне. Невежливо. — Я здесь нормально живу.

— Это не жизнь, — отрезал он. — Это прятки. От чего ты прячешься? Или от кого?

Я посмотрел на него и вдруг понял: если сейчас скажу «нет», он не станет спорить. Он просто уедет. И это «нет» станет последним словом между нами.

Я молчал.

И в этом молчании вдруг ясно понял одну простую вещь: я убегал не от Демона.

Я убегал от себя — и от того, что оставил в Чернорецке.

От Евы.

Я не думал о ней специально. Просто она была во всем. В том, как я не мог смеяться по-настоящему. В том, как не смотрел женщинам в глаза. В том, как каждый вечер чувствовал, что чего-то не хватает, хотя вроде бы все есть.

Мне стало невыносимо ясно: я могу прожить так еще год. И еще. И еще.

Но это будет не моя жизнь.

Я боялся возвращаться.

Потому что знал: за этот год я изменился. Я больше не был тем парнем с озера, которого она знала. Я стал тяжелее — в словах, в движениях, в мыслях. Я видел вещи, которые не должен был видеть. Делал то, о чем ей пока нельзя знать.

А она…

Она все еще ребенок.

Эта мысль резанула больнее всего.

Я вспомнил слова деда: «Люди думают, что ты с ней заигрался» — и вздрогнул.

Между нами теперь пропасть. Не расстояние — время. Я перешел черту, за которую ей еще рано.

— Я собираюсь развивать ту часть бизнеса, которая связана с конезаводческим делом. Тебе уже восемнадцать, и ты, насколько я знаю, любишь лошадей куда больше, чем людей.

Намек я понял.

Старик предлагал взять на себя это ремесло.

— … но я не собираюсь каждый раз мотаться сюда, чтобы кланяться тебе.

С этими словами старик ушел.

Я стоял и смотрел на отъезжающий грузовик.

Надо же, я даже не понимал до этого дня, что скучаю по месту, где вырос.

По озеру.

По дому Бартоша.

И по Еве.

Впрочем, нет, я понимал, как сильно скучаю по Еве, просто душил в себе эту боль.

А сейчас Петр Суворов предложил мне вернуть все это.

Работать на него.

Заиметь свой дом.

Я, вообще-то, не собирался возвращаться.

Эта мысль была во мне твердой, как кость, которую уже невозможно сломать. Я прожил год так, будто прошлой жизни не существовало вовсе: чужой дом, чужие руки, женщина, которая не задавала вопросов и не ждала обещаний. С ней было просто. Тепло. Безопасно.

Но пусто.

Мне потребовалось три дня, чтобы принять очевидное решение.

На четвертый я покинул дом и женщину, которая дала мне приют.

Я не оставил ей никаких контактов, но, думаю, когда-нибудь она услышит мое имя.

— Вот что, Демон, я буду работать на тебя, — сказал я, зайдя в его кабинет без стука. Старик выглядел так, будто точно знал, что я приду. — Но слугой твоим я не стану. Я буду зарабатывать честные деньги, жить нормальной жизнью, и я не буду ходить по улицам, пряча глаза.

— Похвальное желание, — равнодушно оценил старик.

— Когда-нибудь я стану хозяином этих земель.

Демон прищурил один глаз, но не рассмеялся.

— Меня называют Демоном за дело. Потому что я никогда не пытался быть тем, кто всем нравится. Ты похож на меня больше, чем думаешь. Так что… валяй. Ты молод. Все в твоих руках. Если не оступишься.

Я услышал намек в его словах, но предпочел проигнорировать его.

Поднялся в ту комнату, где жил, когда только переехал в дом Петра, и понял, что здесь ничего не изменилось. Экономка явно убиралась здесь, но те немногие вещи, что могли считаться моими, остались нетронуты.

Я избегал встречи с Евой сколько мог.

Опасался, что она прочтет по моему лицу, где я был, с кем, какую жизнь вел.

Увидит следы порока и подумает, что те слухи, что распускали местные сплетницы, имели под собой реальную почву. Я не мог этого допустить.

Однако, я не мог совсем ее не видеть, поэтому однажды вечером, под покровом темноты, пробрался в пансионат.

После ужина там всегда собирался народ, а на деревянной сцене выступали то певцы, то танцоры — из местных, разумеется. Самодеятельность или вроде того. На заезжих гастролеров у их владельцев денег не было.

Я увидел Еву, она как раз поднималась на сцену. Боже, она же поет. Неужели я снова ее услышу?..

Но все мои надежды разлетелись как хлопья пепла, когда к ней присоединился какой-то долговязый парень. Явно взрослый. Намного старше меня. И тем более намного старше Евы.

Я почуял острый укол, который, как подсказывали мне инстинкты, был уколом ревности. Первым за всю мою жизнь.

Они пели вместе. И даже немного потанцевали.

На летней сцене «Заречья». Перед всеми этими зрителями.

Я не мог больше смотреть. Не мог выносить жгучее нытье в груди. Оно разъедало сердце, как кислота.

Как же быстро Ева забыла меня, стоило мне уйти! А я… мучился весь этот год, грезил ею, пока она тут завела себе… парня? Она же еще маленькая. Я даже думать не смею о чем-то большем, чем поцелуй в щеку, а она…

Ну разумеется, она забыла. Дети быстро забывают утрату. В детстве легче смириться с потерей.

Этот парень был цивилизованным. Артистичным. Красивым. Ухоженным как домашний пудель. По сравнению с ним я в самом деле смотрелся одичавшим псом, наверное.

Я ушел, не в силах больше смотреть, как он подает ей руку в танце.

Я никогда не умел двигаться так легко. Я ходил, сунув руки в карманы, широко шагая и не глядя по сторонам.

Я ушел, унося в себе горечь разочарования

И на следующий день сделал единственное, что умел делать хорошо, когда внутри все болело.

Я ушел к лошадям.

С рассвета и до темноты — конюшни, выгоны, стойла. Я работал так, будто хотел стереть себя. Чистил, таскал, правил сбрую, объезжал молодняк, чинил заборы. Руки ныли, спина гудела, пальцы были постоянно в ссадинах — и это было хорошо. Боль в теле глушила все остальное.

Я не ходил в пансионат.

Даже близко не подходил. Делал крюк, если дорога вела в ту сторону. Говорил себе, что так правильно. Что ей теперь не до меня. Что я сам все испортил, уйдя, повзрослев не рядом с ней, а где-то в чужой жизни.

Зачем я вообще вернулся?

Этот вопрос всплывал каждый вечер, когда я падал на кровать и смотрел в потолок. Я вернулся — и сразу понял, что здесь мне нет места. Не в доме Демона, не среди его людей. И, похоже, не рядом с Евой.

Она выросла.

А я — ушел слишком далеко.

Прошло несколько недель. Может, больше. Я не считал дни.

И все же однажды вечером ноги сами понесли меня туда.

Я сказал себе, что просто пройду мимо. Что просто посмотрю издалека. Что мне нужно убедиться, что все это — не плод моей больной фантазии.

Я остановился у бокового входа пансионата, в тени. В зале было шумно, играла музыка, кто-то смеялся. Я уже собирался развернуться, когда почти столкнулся с женщиной, которую видел не так часто.

Они с Евой были очень похожи, как бывают похожи только мать и дочь.

Она внимательно разглядывала мое лицо.

— Чего вам? — без всякой вежливости спросил я. Жена Вершинина смотрела на меня с опаской, словно ожидала, что я выйду из себя и разорву кого-нибудь.

— Вы вернулись. — Не вопрос, а констатация.

— Что, снова придется запирать дочь дома, — огрызнулся я, — чтобы избавить ее от такого друга, как я?

Татьяна Васильевна внимательно осмотрела меня с ног до головы.

Хорошо, что мне хватило ума сменить рабочую одежду на джинсы и майку.

Но волосы мои ей явно не понравились.

— Это было решение моего мужа, — вздохнула она, обернулась и крикнула: — Феликс, сынок, неси еще стулья!..

И тут я увидел его.

Того самого долговязого парня, с которым танцевала Ева. Очень взрослого.

Сынок?

Так зовут не только родных сыновей, но и… парней дочери. А по возрасту он никак не мог быть сыном Татьяны Васильевны.

— Данко?

Я услышал голос Евы и замер.

Не знаю, какие эмоции прочла у меня на лице ее мать, но ее лицо приобрело сочувственное выражение.

Я медленно повернулся и шагнул вперед.

Мы с Евой остановились в нескольких метрах друг от друга.

Я поклялся, что больше никогда не заговорю с ней, но ее голос оказался сильнее моей ревности.

Она заметно выросла за то время, что мы не виделись.

— Это правда ты? Ты вернулся?

— Вернулся, — выдавил я, не веря, что я столько времени провел вдали от нее. Добровольно.

Ева бросилась ко мне, и в этот миг все преграды, которые я сам понастроил, рухнули.

Я протянул руки, крепко обнял ее, подхватил и закружил.

— Почему ты ушел? Почему оставил меня здесь? — бормотала она.

А я не останавливался.

— Что он делает? Если отец увидит… — послышался мужской голос за спиной.

Я опустил Еву на землю.

— Какой ты высокий стал, — воскликнула она. — И колючий.

Да, я начал бриться по утрам.

Я покосился на парня рядом с Татьяной Васильевной и выпалил вопрос, который вертелся на языке:

— Кто это такой?

— Феликс? — искренне удивилась Ева. — Это мой брат.

— Брат? Но он же… уже совсем взрослый.

— У нас только папа общий, а мамы разные, — она пожала плечами.

В груди что-то дрогнуло — сначала осторожно, как если бы боль проверяли на ощупь, а потом резко отпустило.

Не парень.

Не друг.

Брат.

Я даже не сразу понял, что происходит со мной. Просто стоял и чувствовал, как изнутри уходит то жгучее, тянущее, отравляющее — то, что сидело во мне с того самого вечера, когда я увидел их вместе на сцене. Будто кто-то медленно, аккуратно вынул из груди застрявший осколок.

Стало легче дышать.

По-настоящему.

Так, как дышат после долгого бега, когда уже не больно, а просто тепло и шумит в ушах. Я поймал себя на том, что хочу рассмеяться — глупо, неуместно, просто потому что жив.

— Он на четырнадцать лет старше.

И я вдруг понял, каким ослом был.

Как легко позволил страху сделать из меня идиота. Как быстро поверил в самое худшее. Потому что слишком боялся, что она могла пойти дальше без меня.

Облегчение накрыло волной.

Не тихо — резко.

У меня дрогнули пальцы. Я сжал их в кулак, чтобы Ева не заметила, насколько меня сейчас трясет. Сердце колотилось, но уже не от ревности — от счастья, от глупой, почти детской радости.

Она не забыла.

Она скучала по мне.

А я сбежал.

Вот идиот.

Я посмотрел на нее — по-новому. Внимательно. Жадно. Словно заново увидел.

— Ты чего так смотришь? — спросила она, чуть улыбнувшись.

— Ничего, — ответил я хрипло.

Но это было неправдой.

Потому что внутри меня только что что-то вернулось на место.

Потому что мир снова стал цельным.

Потому что та пропасть, которую я себе придумал, оказалась не такой уж и глубокой.

— Ты ведь теперь здесь? Никуда не уйдешь? — взволнованно спросила Ева.

— Никуда не уйду, — прошептал я.

— Эй, сестренка, а твой друг не хочет помочь нам со стульями? — крикнул Феликс.

Я пожал плечами, мол, если надо.

Взял сразу несколько и понес.

Татьяна Васильевна показала, куда поставить, а когда я развернулся, чтобы уйти, окликнула меня.

— Данко… можно тебя на минуту?

Без строгости. Без начальственного тона. Просто женщина, которой есть что сказать — и страшно сказать.

Мы отошли в сторону, туда, где тише. Я ждал упрека. Запрета. Сцены. Чего угодно.

Она вздохнула и потерла ладонью висок — жест усталый, домашний.

— Я не знаю, как правильно это сказать, — начала она. — Так что скажу как есть, ладно?

Я кивнул.

— Ты очень сильно влияешь на Еву, — сказала она. — Слишком сильно.

Она посмотрела мне прямо в глаза, будто проверяла, не взорвусь ли. Я не взорвался.

— Она никогда… — Татьяна Васильевна запнулась. — Я вообще ни разу не видела, чтобы она так обнимала мужчину. Понимаешь? Никогда. Только отца. И брата.

У меня внутри все сжалось.

Я открыл рот, чтобы что-то сказать, и тут же закрыл. Потому что любое слово было бы оправданием, а она не за этим со мной говорила.

— Я не думаю, что ты какой-то не такой, — продолжила она. — И не думаю, что ты ей вреда хочешь. В смысле, я знаю, какие слухи про тебя ходят… и ты это тоже знаешь… Но я… знала твоего отца, и я знаю, что ты другой… не такой, как тебя рисуют в сплетнях.

Она усмехнулась, но без радости.

— Но я тебя боюсь.

— Боитесь? — переспросил я.

— Да. Ты для своих лет очень… развит. Ты очень взрослый. Сильный. Мужчина.

Это слово оказалось свинцовым.

Я опустил взгляд.

— Сколько тебе? Семнадцать?

— Восемнадцать.

— Она еще ребенок, Данко, — сказала она уже проще. — Пятнадцать только в будущем месяце будет. Ты это сам понимаешь. И я вижу, как она к тебе тянется. А она еще не умеет разбираться… во всем этом.

— Я не собирался к ней лезть, — ответил я. — Я вообще не собирался к ней подходить. Я в конюшнях торчал, чтобы даже не видеть ее. А сегодня… — я мотнул головой в сторону зала. — Это она ко мне побежала.

— Я знаю, — сказала Татьяна Васильевна. — Я видела.

— Тогда зачем вы мне это говорите? — спросил я. — Думаете, я не понимаю, что она?..

Слово «маленькая» застряло в горле.

— Я каждый день об этом думаю, — добавил я хрипло. — Думаю — и ненавижу себя за то, что все равно рад, когда она рядом.

Она шагнула ближе.

— Данко… я не прошу тебя исчезнуть из ее жизни. Я прошу тебя не становиться для нее всем.

Я горько усмехнулся.

— А мне-то что делать?

Что делать мне, если я не могу дышать без нее?

Она вздрогнула, но не стала спорить.

— Я просто прошу тебя подождать. Я не прошу тебя исчезнуть, — сказала Татьяна Васильевна. — И не собираюсь запрещать вам видеться. Я прошу просто подождать, пока Ева не станет взрослой. Тогда уже никто не сможет ей указывать. Даже отец.

Я резко отвернулся.

— Ваш муж меня терпеть не может. Вы из-за него так говорите? Надеетесь, что Ева забудет меня за это время?

— Я ни на что не надеюсь. Я просто прошу дать ей… повзрослеть. Принять осознанное решение. И если она захочет быть с тобой, я, видит Бог, не стану препятствовать.

Я постоял так несколько секунд, глядя в темноту, чтобы не сказать лишнего. Чтобы не сорваться. Чтобы не сказать, что я устал быть тем, кто должен.

— Думаю… мать имеет право просить об этом.

— Спасибо, Данко, — выдохнула Татьяна Васильевна. — Время быстро летит. Может, за эти годы и ты…

В ее голосе не было приказа. Только просьба. И надежда.

Надежда, что я куда-нибудь денусь, я же слышал.

Я кивнул.

Просто чтобы на чем-то закончить.

Но я-то знал гораздо лучше нее, что во мне ничего не изменится.

Что моя любовь, моя тоска по Еве никуда не денутся.

Разве что станут в разы сильнее.