Глава 12 · Ева

Когда-то папа запер меня дома за то, что встречалась с Данко тайком.

Я помню те дни очень хорошо.

Мы ехали в машине после того, как Демон заставил меня показать укрытие Данко и увез его оттуда.

Папа молчал.

А мама вдруг заговорила:

«Он — сын Ромы Суворова. На нем это практически написано».

«Да плевать, кто он, — отрезал папа. — Я таких людей хорошо знаю. Его нельзя подпускать близко к…»

«Почему мне нельзя с ним видеться?» — я решилась подать голос.

«Потому что я так сказал. Потому что он — не человек даже. Животное. Тварь».

«Саша, перестань, — попросила мама. — Этот мальчик…»

«Этот мальчик в одиночку отделал до полусмерти двух взрослых парней. Этот мальчик выполняет работу, с которой трое мужиков не справятся. Он объездил скакуна, который сбросил до него двоих ездоков. Он не годится в друзья нашей дочери, Таня».

«Он всегда был добр ко мне. Он пытался научить меня плавать. И ему нравится, как я пою».

«Конечно, ему нравится, — прошипел отец, выходя из себя. — А еще больше ему понравится забавляться с тобой…»

«Саша!» — воскликнула мама, а я не решилась спрашивать, что папа имел в виду под словом «забавляться».

Я поняла только одно: отец по какой-то причине ненавидит моего ведьмака.

И мне придется сбежать из-под его надзора, чтобы повидаться с Данко.

Мне так и не удалось это сделать.

А вскоре — Данко исчез на целый год.

Я помню, как расплакалась, когда узнала.

Мама, напротив, повеселела. Папа выглядел довольным.

А я… мне показалось, что из груди вырвали кусок.

Когда Данко вернулся, в моем сердце вновь вспыхнула надежда.

Я смотрела на него и отмечала про себя, какой он стал высокий, какие красивые у него глаза и притягательные губы. Какие длинные и густые волосы.

В тот год все мои подружки начали заглядываться на парней.

А я… первым делом думала про Данко, когда об этом заходила речь.

И вот он был здесь.

Правда, длилось это недолго.

Мы столкнулись с ними в городе.

Я шла рядом с мамой, мы обсуждали какие-то мелочи — закупки, постояльцев, ерунду. Я даже не сразу его увидела. А потом — как всегда — будто током ударило.

Данко был со своим дедом. Они о чем-то говорили, и он слушал, чуть наклонив голову, как человек, у которого есть дело и место в этом мире.

Я сама не заметила, как остановилась.

«Данко!» — окликнула я.

Он обернулся.

На секунду — всего на секунду — я увидела в его лице что-то знакомое. Тепло. Узнавание.

И тут же — темноту.

«Привет», — сказала я, делая шаг к нему.

«Привет», — ответил он и кивнул. Вежливо. Как чужак.

Мне стало неловко — так, как бывает, когда говоришь лишнее при взрослых.

«Ты куда пропал? — спросила я. — Я тебя уже сто лет не видела».

Он посмотрел на Демона, который продолжил путь без него, потом снова на меня.

«Работа, — сказал он коротко. — Ни минуты свободной».

Я растерялась.

«Ну… — я замялась. — Можно же иногда…»

Он усмехнулся. Не зло. Хуже — снисходительно.

«Слушай, Ева, у меня дела. Мне некогда в куклы играть».

Мир будто качнулся.

Я почувствовала, как у меня горячо стало в ушах.

«Я уже давно не играю в куклы», — сказала я тихо.

«Ну, в ведьмака же ты до сих пор веришь», — насмешливо отозвался он.

Развернулся и быстро догнал деда.

Мама стояла рядом. Я чувствовала ее присутствие, но не могла поднять на нее глаза. Мне казалось, если я сейчас посмотрю на нее — расплачусь, как маленькая.

Я сжала пальцы, чтобы не дрожали.

«Пойдем», — сказала мама осторожно.

Я кивнула.

Мы пошли дальше, а я все еще слышала его голос — спокойный, взрослый, чужой.

В куклы играть.

В тот вечер я рыдала в спальне и клялась, что это в первый и последний раз. Что больше я никогда не заплачу о Данко.

Никогда.

И сейчас, делая осознанный шаг в пропасть, которая навсегда ляжет между нами, я старалась почаще вспоминать ту свою обиду.

Чтобы убедить себя, что я смогу прожить жизнь без Данко.

Иногда выбор делают не сердцем.

И даже не разумом.

Иногда выбор делают от страха и безысходности.

Я стояла у окна своей комнаты и смотрела, как внизу гаснут огни «Заречья». Пансионат засыпал — медленно, устало, будто старый организм, который еще держится, но уже знает: силы не бесконечны.

Этот дом больше не принадлежал нам по-настоящему.

Он просто пока позволял нам в нем жить.

Я знала цифры.

Знала суммы.

Знала сроки.

И знала, что если ничего не изменится, через несколько месяцев на воротах появится объявление о продаже.

Мама думала, что все под контролем. Тетя Вася давно жила в своем мире, она не помнила даже, какой сейчас день. А я делала вид, что все в порядке.

Я общалась со страховой и с банком.

И знала, что мы движемся к катастрофе.

По ночам я считала.

Проценты.

Пени.

Долги.

И понимала: мы тонем.

Не красиво, не романтично, не трагично.

А банально.

Финансово.

Без права на сказку.

Папа умер — и вместе с ним умерло ощущение, что кто-то в этом мире знает, как нас спасти.

Я устала быть сильной.

Устала быть дочерью, хозяйкой, работницей, спасательницей.

Я устала быть той, кто всегда должен.

Когда Матвей начал за мной ухаживать, это было… лестно.

Он красив как Бог с Олимпа.

Всегда выглядит так, будто мир создан под его рост.

Он входил в любое помещение так, словно пространство заранее знало: сейчас здесь будет он — и подвинулось. Высокий, безупречно сложенный, с той редкой гармонией пропорций, когда в мужчине нет ни одной лишней линии. Широкие плечи, длинные ноги, ровная спина. Он не сутулился даже тогда, когда сидел.

Лицо — словно выточенное, но не холодное. Скулы четкие, губы уверенные, подбородок упрямый. Светлые волосы, уложенные небрежно, но так, что каждая женщина понимала: это не случайность, это стиль. Голубые глаза — не прозрачные, а плотные, как летнее небо перед грозой. В них не было наивности. Там была власть.

Матвей улыбался так, будто знал: его хотят.

И не стыдился этого.

Он не был красив «мальчишески». Он был красив как мужчина, который привык, что его выбирают. Как мужчина, который никогда не стоял в стороне.

Рядом с ним я всегда чувствовала себя земной.

А он — будто спустившийся с небес.

Не как Зевс — грозный и громовой.

Скорее как Аполлон — холодно-прекрасный, солнечный, уверенный в собственной исключительности.

Он умел быть обаятельным без усилия.

Умел говорить так, что казалось — он не уговаривает, а просто озвучивает единственно возможный вариант.

Умел смотреть так, что в этом взгляде уже было решение.

Матвей не спрашивал, можно ли.

Он спрашивал — когда.

И в этом было что-то пугающе притягательное.

Когда он подходил ближе, я всегда ощущала, как меняется воздух. Не потому что он был горячим — а потому что он был сильным. Его присутствие не давило. Оно подчиняло.

Я ловила себя на том, что рядом с ним хочется быть лучше. Тише. Строже. Аккуратнее.

Он не делал комплиментов — он констатировал.

Ты красивая.

Ты умная.

Ты будешь моей.

И эти слова звучали не как желание.

А как факт.

Иногда мне казалось, что Матвей не человек.

И тем не менее я не испытывала трепета.

Того трепета, в котором тонула рядом с Данко.

Матвей пах дорогим парфюмом, а Данко — свежестью летнего утра.

Его черные волосы были мягкими, без следа укладочных средств.

Губы — иногда сухие и потрескавшиеся — жадными.

Руки — стальными.

Данко не умел говорить красиво. Он говорил сердцем. Он знал, что он грубый.

Он никогда не врал самому себе.

Как же я скучала по нему. Захлебывалась тоской.

И тем не менее не могла забыть о преступлении, которое он совершил.

Флирт с Матвеем был одним из способов забыться.

А теперь превратился еще и в инструмент по выплате долгов моей семьи.

— Что плохо в том, что я хочу тебя? — сказал он однажды. Без пафоса. Без романтики. — Не вижу причин делать из этого трагедию. Я понимаю, что в таких крохотных городках, как ваш, девушки трясутся над своей репутацией. Я понимаю. И я… готов играть по местным правилам. Я думал, земля разверзнется у меня под ногами, когда увидел тебя, Ева! Я влюбился в ту же секунду.

Данко любил меня так, что сжигал.

Матвей хотел меня так, что готов был признаться в любви.

Это разные вещи.

Я понимала, что выбираю не мужчину.

Я выбираю выход.

Я выбираю крышу над головой для мамы.

Я выбираю лекарства для тети Васи.

Я выбираю возможность не просыпаться каждое утро с мыслью: «Сегодня мы можем все потерять».

Матвей не обещал мне счастье.

Он обещал мне стабильность.

И я выбрала ее.

Потому что любовь я уже однажды выбрала.

И она едва не уничтожила нас с Данко.

Я не была наивной.

Я знала, что Матвей не станет нежным мужем из романов.

Я знала, что он властный.

Расчетливый.

Эгоистичный.

Но он был живым, реальным, здесь.

А Данко — был прошлым.

Красивым.

Болезненным.

Невозможным.

Когда он смотрел на меня, я снова становилась той девочкой у озера.

А мне нужно было стать женщиной, которая платит по счетам.

Я не сказала Данко всей правды.

Потому что если бы сказала — он бы попытался спасти.

А спасая, разрушил бы себя.

Когда я сказала Данко уйти, я не солгала.

Я знала, что пока он рядом, я не смогу заставить себя отдаться Матвею.

А мне очень нужно было стать его девушкой.

Мне очень нужно, чтобы он помог.

Мне нужно спасти маму.

Спасти наш пансионат. Он так дорог тете Васе. Это память о ее юности.

Так что я решила делать все, чтобы убедить Матвея в своей заинтересованности. Он сам спросил, сколько нужно денег, чтобы я съездила с ним на пикник.

Я знала лишь, сколько нужно, чтобы погасить наши долги.

Много. У нашей семьи столько нет.

Поэтому я найду способ избавить Матвея от крохотной части его финансов. Пусть даже ценой своей гордости.

И… я окончательно потеряю Данко.

Потому что когда все случится, назад дороги не будет. Данко не простит меня.

Иногда ведьмаку лучше оставаться в сказке.

Лучше, чем увидеть, как принцесса выбирает корону вместо сердца.