Глава 17 · Ева

3 года назад

Я ожидала чего угодно — злости, резкости, давления.

Но не этого спокойствия.

Он стоял напротив, ни шага навстречу, ни попытки занять пространство. Просто присутствие. Тяжелое, плотное, как воздух перед грозой. Такое, от которого хочется вдохнуть глубже — и не получается.

Я заставила себя не отводить взгляд.

Это было самое сложное.

Потому что Данко изменился.

Не внешне — хотя и это тоже. Он стал шире в плечах, жестче в лице, будто углы, которых раньше не было, проступили сами собой. Черты огрубели, взгляд потемнел. В нем появилось что-то хищное, опасное — не показное, не нарочитое, а встроенное, как часть характера.

Но больше всего изменилось другое.

Исчезла суета.

Исчезла та внутренняя неустроенность, которую я всегда чувствовала раньше. Он больше не был человеком, который ищет, куда поставить ногу. Он знал, где стоит. И это пугало куда сильнее, чем любая агрессия.

Я чувствовала его взгляд кожей.

Не скользящий. Не оценивающий.

Знающий.

И от этого внутри поднималось что-то горячее и совершенно неуместное. Я сжала пальцы, сцепив их так, что побелели костяшки. Нельзя. Не сейчас. Не здесь.

— Да, — сказал он, отвечая на мой вопрос, и в голосе не было ни оправданий, ни попытки понравиться. — Хотя он отчаянно сопротивлялся.

Я кивнула.

Как будто это было самое обычное дело — мой отец, больница, Данко.

Сердце колотилось слишком быстро. Я злилась на себя за это. На тело, которое реагировало раньше головы. На память, которая подсовывала ненужные ощущения.

— Спасибо, — сказала я и тут же поняла, как сухо это прозвучало. — За помощь.

Он чуть дернул плечом.

— Не за что.

Мы замолчали.

Это молчание было другим, не таким, как раньше. Тогда в нем было ожидание. Теперь — осторожность. Будто мы оба знали: любое неверное слово может сделать хуже.

Я первой нарушила паузу.

— Это… — я кивнула в сторону выхода, куда ушел парень, и тут же пожалела об этом. — Он просто друг.

Ложь. Не до конца. Но и не правда.

Данко смотрел внимательно. Не на дверь. На меня.

— Я не спрашивал, — сказал он спокойно.

Вот это было больнее всего.

Не ревность.

Не резкость.

Отсутствие претензий.

— Он подвез нас с мамой, — продолжила я, чувствуя, как слова цепляются друг за друга.

— Понятно.

И снова — ни тени оценки.

Это раздражало.

Потому что я вдруг остро захотела ее увидеть. Хоть какую-то реакцию. Любую.

— Ты… — начала я и запнулась. — Ты давно здесь?

— В городе? — ответил он. — Периодически. По работе.

Я усмехнулась — коротко, почти зло.

— Конечно.

Он прищурился едва заметно.

— А ты думала, я за тобой приехал?

Вопрос был задан ровно, без нажима.

Но внутри меня что-то дернулось.

— Нет, — ответила я слишком быстро. — Я ничего не думала.

Это была правда. Самая неприятная ее разновидность.

Я снова посмотрела на него — и поймала себя на том, что пытаюсь найти в нем того Данко, которого знала раньше. Того, кто смеялся редко, но искренне. Кто смотрел так, будто мир вдруг становился проще.

Его не было.

Вместо него стоял мужчина. Опасный. Сдержанный. Чужой.

И одновременно — до боли знакомый.

— Ты изменилась, — сказал он вдруг.

Я напряглась.

— Я выросла. Больше не играю в куклы, — поддела я, памятуя на чем мы расстались в прошлый раз.

— Я вижу.

Я фыркнула.

— А ты, значит, остался прежним?

Он чуть наклонил голову.

— Нет.

И в этом «нет» было слишком много всего, чтобы я рискнула спросить дальше.

Я перевела взгляд на дверь палаты. За ней был отец. Моя семья. Моя реальность.

— Ему станет лучше, — сказал Данко, будто прочитав мои мысли. — Врачи сказали.

Он смотрел выжидающе. Не подгоняя. Давая пространство.

И это окончательно выбило почву из-под ног.

— Тот парень… — начал он и снова остановился. — Давно ты с ним?

Я фыркнула.

— Тебе что за дело?

— Мне есть дело. Почему ты позволила ему себя поцеловать?

Я медленно выдохнула и постаралась смотреть на него свысока. Чтобы он не понял, как у меня дрожат колени от его близости.

— Потому что мне это приятно. Потому что люди иногда целуются без какого-либо подтекста. Тебе не понять. Ты же совсем одичал там на своей конюшне.

— Должно быть, твой отец в самом деле плох, раз разрешает тебе путаться… со всякими.

— Я просто развлекаюсь. Ничего такого. Ты слишком… скучный и старомодный, Данко. Ты хоть понимаешь, что с девушками можно просто хорошо проводить время?

— Мне приходится работать. Много и тяжело.

— Все работают. Но только ты дичишься людей и сидишь со своими лошадьми. Правду люди говорят, ты дикарь.

Мы помолчали.

Данко смотрел на меня долго. Так, что захотелось отвернуться, чтобы не покраснеть — но я не позволила себе этого.

А потом он задал вопрос, от которого у меня внутри все оборвалось.

Отрывисто, как будто не хотел, но он сам сорвался с языка:

— Сколько тебе лет?

Я прищурилась. Какого черта ему нужен мой возраст?

Потом усмехнулась. Не потому что было смешно — наоборот.

Потому что внутри что-то неприятно щелкнуло, как будто меня поймали на шаге, который я еще не решила, делать ли.

— Какое это имеет значение? — ответила я, приподняв брови. — Хочешь знать, верю ли я до сих пор ведьмаков? Как видишь — нет.

Он не отвел взгляда.

— Ну да, теперь ты целуешься со всякими сосунками в модных куртках.

От слов Данко по телу прошла дрожь.

Я старалась не думать, каким он стал… мужественным. Жестким. Прямолинейным. Решительным.

Огромный, но не массивный. Красивый. Темноглазый. Горячий, живой. Настоящий внук Демона. Молодой, но такой же… бешеный.

— Ты исчез, — сказала я вдруг, резко, сама не ожидая, что скажу именно это. — Почти на три года. И теперь первым делом спрашиваешь, сколько мне лет? Зачем тебе это знать? Какая разница?

Он напрягся. Я увидела это сразу — по челюсти, по тому, как медленно он вдохнул.

— Я не исчез, — ответил Данко. — Я ушел. На время.

— Очень благородно, — фыркнула я. — Уйти, ничего не объяснив.

Мы снова замолчали.

Где-то в глубине коридора скрипнула дверь, проехала каталка, кто-то тихо плакал.

Больница жила своей жизнью, а мы стояли, будто застывшие в пузыре из прошлого.

— Про нас ходили всякие слухи, а ты была… младше, — сказал он наконец.

— Мне никогда не было дела до этих слухов.

Ложь.

И мы оба это знали. Моя семья считалась слишком благонравной, чтобы я путалась с безродным зверенышем. Я знала, как эти слухи ранят маму.

Данко смотрел на меня долго. Не перебивая. Не споря. Как будто собирался с чем-то внутри себя.

— Я ушел не потому, что хотел, — сказал он наконец. — И не потому, что испугался.

Я усмехнулась снова — на этот раз горько.

— А почему тогда?

Он медлил. Это было на него не похоже. Данко всегда говорил либо прямо, либо вообще молчал. А сейчас он явно выбирал слова.

— Потому что меня попросили, — сказал он.

Я нахмурилась.

— Кто?

Он выдохнул.

— Твоя мать.

Мне понадобилась пара секунд, чтобы осмыслить это.

— Мама? — переспросила я. — Моя мама?

— Да.

Сердце дернулось. Неприятно. Не больно — именно дернулось, как будто кто-то резко потянул за нитку, которая держала всю конструкцию.

— Она сказала: дай Еве время вырасти, — продолжил он спокойно. — Не исчезай навсегда. Просто… подожди. Пока она не станет взрослой. Пока не сможет сама решать.

Я смотрела на него и чувствовала, как внутри смешиваются злость, растерянность и что-то еще — тяжелое, вязкое.

— И ты просто согласился? — спросила я.

— Да.

— Даже не поговорив со мной? Просто ушел? Вот так легко.

— Она попросила именно этого. Но легко мне точно не было.

Я рассмеялась. Тихо, без веселья.

— Знаешь, что самое обидное? — сказала я. — Я ведь думала, что тебе проще без меня.

— Проще не стало, — ответил он сразу.

Слишком сразу.

Слишком честно.

Я почувствовала, как к горлу подступает что-то опасное. Пришлось сделать шаг назад — будто расстояние могло помочь.

— Три года, — сказала я. — Ты понимаешь, сколько это?

— Я помню каждый день без тебя, — ответил он.

Я закрыла глаза на мгновение. Только на мгновение.

Мы помолчали. Наверное, целую минуту молчали.

— Данко… в прошлом месяце мне исполнилось восемнадцать. А сколько надо, чтобы ты наконец перестал слушать мою маму, местных сплетников и черт знает кого еще — и начал слушать себя? И меня. Тебе же всегда было плевать на мнение окружающих. Ты всегда был… другим.

— Твой отец меня ненавидит…

— А я — нет, — выпалила я и замерла от собственных слов.

Данко не шелохнулся, но я почувствовала, как что-то в нем изменилось. Как если бы напряжение стало плотнее, собралось в одну точку. Его взгляд потемнел — не резко, не хищно, а глубоко, так, что у меня пересохло во рту.

Он смотрел на меня так, будто видел не только лицо.

Будто видел, как у меня сбилось дыхание.

Как пальцы сами собой сжались в кулаки.

Как под кожей бежит что-то горячее, нетерпеливое, почти болезненное.

Я ненавидела себя за это.

И в то же время — не могла остановиться.

Мы стояли слишком близко.

Я чувствовала его присутствие. Запах — от него пахло чем-то сухим, горьким, мужским, от чего в голове вдруг стало пусто. Хотелось вдохнуть глубже, и я вдохнула. Зря.

— Ева… — сказал он тихо.

От того, как он произнес мое имя, у меня внутри все дернулось.

Не ласково. Не грубо.

Так, как называют то, к чему нельзя прикасаться, но очень хочется.

— Не надо, — сказала я быстро, потому что если бы он продолжил, я бы не выдержала. — Пожалуйста.

Я не знала, о чем именно прошу.

Чтобы он не говорил.

Чтобы не подходил.

Или наоборот — чтобы сделал хоть что-нибудь и избавил меня от этого ощущения, будто я сейчас распадусь.

Он медленно выдохнул.

Я увидела, как напряглись его плечи, как он удержал себя на месте — сознательно, почти болезненно. И это было… возбуждающе. Осознание того, что он может — и не делает.

— Я ничего не делаю, — сказал он глухо.

— Я знаю, — ответила я.

И это была самая честная фраза за весь разговор.

Я вдруг остро почувствовала свое тело.

Как юбка касается бедер.

Как ткань рубашки липнет к спине.

Как пульс отдается где-то слишком низко, слишком явно.

Это злило.

Это пугало.

Это было невыносимо приятно.

Я сделала шаг назад. Потом еще один. Каждое движение давалось с усилием, будто я шла против течения.

— Мне нужно идти, — сказала я. — К папе.

Голос звучал ровно. Слишком ровно для того, что происходило внутри.

Он кивнул.

— Конечно.

И опять — понимание. Терпение. Контроль.

Как будто он держал не только себя — меня тоже.

Я развернулась, чтобы уйти, и почувствовала его взгляд на спине. Не липкий, не наглый. Тяжелый. Сдержанный. От которого между лопаток будто прошлась горячая волна.

Я не обернулась.

Потому что если бы обернулась — осталась бы.

Я ушла быстрым шагом, чувствуя, как внутри все горит и ноет от недосказанности, от желания, от злости, от того, что мы оба слишком хорошо помним друг друга, даже спустя три года.

Я ушла, но знала — это была не точка. Это была пауза.

И она была мучительно, опасно сладкой.