Глава 18 · Данко

3 года назад

После встречи с Евой мир будто сдвинулся — совсем немного, но этого хватило, чтобы я больше не находил себе места.

Я возвращался к ней снова и снова.

К тому, как она стояла. Как держала спину. Как смотрела — не снизу вверх, как раньше, а прямо. Уверенно. Почти вызывающе, хотя я знал: она не пыталась меня задеть.

Она просто стала другой.

Женщиной.

И это било сильнее, чем если бы она просто изменилась внешне. Внешность — дело привычки. А вот это… это было как внезапно осознать, что граница, которую ты охранял, больше не существует.

Меня смущало то, как тело отреагировало раньше головы.

Я не привык к такому.

С женщинами у меня все всегда было просто. Прямолинейно. Без разговоров, без ожиданий, без попыток понять, что именно между нами происходит. Физиология — и ничего больше.

Это работало. Это не требовало осторожности.

С Евой — не работало.

С ней я не знал, куда деть руки, хотя даже не прикасался.

Не знал, что сказать, хотя слов в голове было слишком много.

Я ловил себя на том, что думаю не о том, что хочу сделать, а о том, как это могло бы быть. И это пугало.

Я представлял ее рядом — не в постели, нет.

Идущую. Смеющуюся. Говорящую что-то вполголоса.

Представлял, как наклоняюсь ближе, чтобы расслышать — и чувствую ее дыхание. Как она сначала замирает, а потом не отстраняется.

От этих мыслей становилось тесно.

Я злился на себя за них.

И загонял себя в работу.

Работа была единственным, что еще держало меня в пределах допустимого.

Я вставал раньше остальных и ложился позже. Брал на себя лишнее. Делал то, что можно было отложить. И то, что не нужно было делать вовсе. Лошади принимали это спокойно — им все равно, в каком ты состоянии, если руки знают свое дело.

С офисными людьми не встречался, потому что для этого надо было снять рабочий комбинезон и одеться «как следует». У меня не было на это сил.

Я работал до боли.

До глухого шума в мышцах.

До той усталости, когда мысли начинают путаться и наконец отступают.

Иногда помогало.

Иногда — нет.

Ева возвращалась внезапно. В запахе сена. В тембре чьего-то голоса. В том, как солнце ложилось на пыль в воздухе. Я ловил себя на том, что прислушиваюсь — будто она может быть где-то рядом.

Глупо.

Прошло несколько дней.

Я понял это по смене погоды, по разговорам людей, по тому, как тело перестало болеть.

И однажды вечером я осознал: если я не увижу ее хотя бы издалека, станет хуже.

Не легче.

Хуже.

Это было не решение — скорее признание. Тихое, неприятное, но честное.

Я поехал в «Заречье».

Не спеша. Без плана. Без намерений.

Просто — посмотреть.

Сегодня там был какой-то фестиваль, организованный группой активистов, которым нечем заняться.

Я остановился у дороги, не заходя внутрь сразу. Свет в окнах был теплый, живой.

Музыка доносилась глухо, будто из-под воды. Смех. Чужие голоса. Жизнь, в которой мне не было места — и все равно меня туда тянуло.

Ева увидела меня не сразу — сначала взгляд прошел мимо, зацепился за людей, за свет, за движение. Потом вернулся. Задержался.

Она замерла. Не резко. Не демонстративно.

Я смотрел, как она идет ко мне. Медленно, будто не спешит — но я знал: это не спокойствие. Это контроль. Тот самый, который появляется, когда внутри слишком много всего сразу.

Мы остановились друг напротив друга.

Не близко. И не далеко.

Ровно настолько, чтобы чувствовать присутствие — и не касаться.

Я поймал себя на том, что думаю о ее губах.

О том, как они были совсем рядом в больничном коридоре — и как я тогда удержался.

От этой мысли стало тесно.

И тут сбоку раздался голос.

— Ева?.. — негромкий, чуть потерянный. — Кто это там с тобой?

Я обернулся вместе с ней.

Пожилая женщина стояла у входа, опираясь на трость. Светлое пальто, застегнутое не по погоде. Взгляд — рассеянный, но живой. Такой, в котором прошлое и настоящее иногда меняются местами.

Ева вздрогнула — едва заметно.

— Тетя Вася, — сказала она мягко и тут же шагнула к ней. — Все хорошо, это мой… друг.

Женщина посмотрела на меня. Долго. Внимательно.

Так смотрят на тех, кого ждали, но давно уже потеряли надежду дождаться.

Я почувствовал, как напряжение внутри сжалось в тугой узел.

Ева обернулась ко мне.

Она взяла меня за руку.

Осторожно, будто сомневалась, стоит ли.

Кожа к коже.

Тепло.

И я вдруг осознал, что до этого момента она ни разу не прикасалась ко мне вот так.

Сознательно. При людях. Не случайно.

Сердце забилось чаще.

Ева потянула меня к женщине — совсем чуть-чуть, на шаг.

— Это Данко, — сказала она спокойно. — Он помог папе. Он был рядом, когда ему стало плохо.

Женщина кивнула.

Как будто имя было не главным.

— Данко? — повторила она, пробуя звук. — Не-ет, ты не Данко. Я уж и не думала, что ты придешь.

Я напрягся, когда она протянула руку к моему лицу.

— Не думали? — спросил я осторожно.

Она улыбнулась.

Не лукаво. Не странно. Просто — с облегчением.

— Конечно, — сказала она. — Я так долго ждала. И вот наконец ты пришел.

Ева сжала мои пальцы чуть сильнее.

Едва заметно. Но я почувствовал.

Как будто этим жестом она говорила: я тебе потом все объясню, а пока что соглашайся.

— Я… рад быть здесь, — сказал я честно.

— Конечно, — ответила она и кивнула сама себе. — Не вздумай больше пропадать так надолго.

Я не понял, за кого она меня приняла. Но это было неважно.

Она сказала, что я снова могу прийти.

Она не прогнала меня, оборванца, которого вырастил старый цыган. Не сказала держаться подальше от Евы.

Я посмотрел на Еву.

Она стояла рядом, со мной.

И это было новым. Слишком новым, чтобы не пугать.

Я все еще держал ее за руку.

Мы отошли чуть в сторону — не договариваясь, почти одновременно. Шум, музыка, голоса остались за спиной, будто кто-то прикрыл дверь. Здесь было темнее, прохладнее. Фонарь светил сбоку, разрезая лица, оставляя половину в тени.

Я чувствовал ее пальцы.

Тонкие. Уверенные.

И слишком живые, чтобы делать вид, что это ничего не значит.

— Тот парень, — сказал я, не глядя на нее сразу. Если бы посмотрел — мог бы сорваться раньше времени. — Ты с ним встречаешься?

Вопрос вышел ниже, чем я хотел. Глухо. Почти хрипло.

Я ненавидел себя за него — и все равно задал.

Она не ответила сразу.

Я почувствовал, как ее рука напряглась.

— Он мне нравится, — сказала она спокойно.

Вот так. Без оправданий. Без спешки.

Как факт.

— Нравится, — повторил я. — Настолько, что ты позволяешь ему себя целовать?

Она посмотрела прямо. Не отводя взгляда.

И в этом взгляде не было стыда.

— Это всего лишь поцелуй, Данко, ничего такого.

— Всего лишь? Раз поцелуи так мало значат, тогда… поцелуй меня.

Ее слова — «он мне нравится» — еще звенели где-то на уровне висков, но уже не имели значения. Значение имело только то, как она замерла. Не отступая. Не защищаясь. С открытым лицом, с чуть приоткрытыми губами — будто знала, что будет дальше, и не собиралась этого избегать.

— Данко… это не одно и то же, — испуганно выдохнула она, цепляясь за соломинку. — Поцелуй с ним ничего не значит, а с тобой…

И в этот момент во мне что-то сорвалось.

Не вспышкой — рывком.

Как если бы все, что я держал в руках три года, вдруг вырвали вместе с кожей.

Я шагнул к ней резко. Без пауз. Без предупреждений.

Она не успела — да и не попыталась — отойти.

Я взял ее за лицо — крепко, слишком крепко для нежности, но не для того, что между нами было. Обхватил ладонями, будто боялся, что она исчезнет, если не удержу.

Почувствовал под пальцами тепло кожи, пульс — быстрый, живой.

— Ты понимаешь, что делаешь? — выдохнул я ей в губы.

— Да, — ответила она. И это «да» было не просьбой и не вызовом. Это было разрешение.

Я поцеловал ее так, будто больше не мог держаться.

Не пробуя.

Не осторожно.

А забирая.

Губы — жадно, резко, с напором, который невозможно было спутать с сомнением. Я почувствовал, как она вздохнула — резко, глубоко — и не оттолкнула, не сжалась, не ушла. Наоборот.

Она ответила.

Не сразу — через долю секунды.

Но ответила всем телом.

Ее ладони вцепились в мою футболку, пальцы сжались, будто ей нужно было за что-то держаться. Я прижал ее к себе, почти вдавливая, не давая пространства для отступления — и все равно чувствовал: она остается потому, что хочет, а не потому, что я сильнее.

Поцелуй стал грубее. Глубже.

Без аккуратности. Без ритма.

С дыханием, которое сбивалось и мешало.

Я слышал себя — тяжелое, неровное дыхание — и знал: если не остановлюсь сейчас, дальше будет уже не выбор, а падение.

Я оторвался резко, оставшись вплотную. Лоб ко лбу. Губы все еще слишком близко. Дыхание смешалось.

— Ты… как дикарь.

— Черт… — вырвалось у меня. — Я не умею по-другому.

— Я знаю, — сказала она тихо.

И в этом «знаю» не было страха.

Я провел большим пальцем по ее губе — коротко, почти болезненно, будто проверяя, реальна ли она. Она вздрогнула — не отстраняясь.

— Почему я — другое дело? — сказал я хрипло. — Почему поцелуй с тем сосунком ничего не значит, а со мной как-то по-другому? Потому что я животное и когда-то питался подачками?

Она подняла взгляд.

Спокойный. Горячий. Совершенно взрослый.

— Нет, — возмущенно ответила она, как будто я оскорбил ее своим предположением. — Потому что с тобой я не смогу остановиться.

И тогда я снова поцеловал ее.

Снова налетел на ее губы. Снова обнимал ее и прижимал к себе.

Слава Богу, мы успели оторваться друг от друга, прежде чем нас заметил ее отец.

Я первым услышал шаги.

Я отпустил Еву. Потому что узнал эти шаги.

Она тоже поняла. По тому, как напряглась, как резко выдохнула, как ладони соскользнули с моей груди — неохотно, будто с усилием.

— Ева.

Голос был хриплый, сдавленный, но в нем уже слышалась сила. Та самая — отцовская, властная, привыкшая, что ему подчиняются.

Я обернулся.

Он стоял в нескольких шагах от нас. Бледный, с перекошенным от злости лицом, но на ногах. Глаза — острые, злые, слишком внимательные. Он видел достаточно.

— Папа… — начала она.

— Молчи, — отрезал он, даже не глядя на нее.

И пошел ко мне.

Не шатаясь. Не угрожающе.

Холодно.

Я остался на месте.

Потому что отступать было бы признанием вины. А я и так знал: для него я виноват по факту существования.

— Ты, — сказал он и сплюнул слово мне в лицо. — Я так и знал, что ты сюда припрешься, грязный ублюдок.

Я стиснул зубы.

— Александр…

— Не смей со мной говорить! — рявкнул он. — Ты кто вообще такой, чтобы…

— Папа! — резко сказала Ева. — Это не…

— Это именно то, что я думаю, — перебил он, наконец повернувшись к ней. — И ты тоже хороша. С тобой я позже поговорю.

Она побледнела.

Я сделал шаг вперед.

— Не смейте так с ней разговаривать.

Он рассмеялся. Коротко. Зло.

— Слышали? — бросил он в сторону, будто здесь была публика. Она и была. Люди подтягивались помаленьку на крики. — Скот заговорил о манерах. Она моя дочь, и я буду говорить с ней, как посчитаю нужным.

Слово ударило. Не неожиданно — привычно.

Такие слова я слышал всю жизнь.

Скот.

— Ты всегда был скотом, — продолжил он, подходя ближе. — Грязным, диким, с длинными руками и пустой башкой. Думаешь, если отмылся, получил фамилию и научился стоять ровно, что-то изменилось?

Я смотрел на него прямо.

— Изменилось, — сказал я. — Ева больше не ребенок.

Это было ошибкой.

Он взорвался.

— Не смей! — заорал он. — Не смей даже думать о ней так! Ты вообще не имеешь права рядом с ней дышать!

Он ткнул в меня пальцем, почти касаясь груди.

— Я терпел твое существование, пока ты был где-то там. Пока держался подальше. Пока не лез.

Он повернулся к Еве.

— Я предупреждал тебя. Я говорил: держись от него подальше. Он разрушает все, к чему прикасается.

— Хватит, — сказала она дрожащим голосом. — Ты не имеешь…

— Я имею право! — рявкнул он. — Я твой отец!

Он снова повернулся ко мне.

— Слушай внимательно, — сказал он тихо. И это было страшнее крика. — Ты держишься от моей дочери подальше. Сегодня. Завтра. Всегда. Если я еще раз увижу тебя рядом с ней…

Он не закончил.

И не нужно было.

Я медленно вдохнул.

— Это не вам решать, — сказал я. — Вы старый больной человек, и только поэтому я вас не трону.

Он усмехнулся.

— Ты зарвался. Животное. Пшел вон отсюда, пока я тебя не вытолкал силой.

Я почувствовал, как внутри поднимается то самое — темное, горячее, опасное. То, что проще выпустить, чем удержать.

Но я посмотрел на нее.

Она стояла между нами — напряженная, бледная, с горящими глазами.

И я остановился.

— Пойдем, — сказал Вершинин Еве. — Сейчас же.

Она не двинулась.

Это длилось секунду. Может, две.

— Я сказал — пойдем.

Она сделала шаг. От меня.

И это было правильно. Единственно правильно.

Он бросил на меня последний взгляд.

— Ты понял меня, скот? — сказал он спокойно. — Держись подальше.

Они ушли.

А я остался.

С сжатыми кулаками. С разбитым дыханием.

И с четким пониманием: если он думает, что этим все закончится — он ничего не понял.