Глава 19 · Данко

3 года назад

Когда я добрался до дома, Демон уже все знал. У него по всему городу были свои уши.

— Не лезь к Еве Вершининой, — сказал он спокойно, даже лениво. — Ты плохо кончишь, если не послушаешь.

— Какого черта все так не хотят, чтобы мы были вместе? Вы с Вершининым сговорились, что ли?

— У каждого из нас свои причины, Данко, — жестко ответил дед. — Сядь.

Я стоял напротив и не отводил взгляда.

— Сядь, я сказал, — рыкнул он.

Я неохотно повиновался.

— Она отродье Знаменских, — скривился Демон.

— И что? Что они тебе сделали? Почему ты их так ненавидишь? — спросил я.

Он усмехнулся, но в этой усмешке не было ни насмешки, ни удовольствия.

— Когда-то я поклялся, что увижу крах «Заречья».

— Да зачем тебе это? — спросил я. — Кому и что ты пытаешься доказать? У пансионата очень скромный доход, это сразу видно, а ты ворочаешь миллиардами.

Он поднял голову медленно.

— Так было не всегда, — мрачно сказал Демон. — Когда-то я был нищим шахтером, а «Заречье» — великолепным особняком, куда не пускали таких, как я.

— Ну, не пускали, и что? Не больно тебе туда и надо.

— Было надо, — сухо отозвался дед, поморщившись.

Прошло минуты две, и тут до меня дошло.

— Ты любил женщину из Знаменских, — сказал я, не веря своим собственным словам, но понимая, что угадал. Не зря слухи ходили, что была там какая-то история. — А она тебя… не приняла… таким.

Демон не ответил сразу.

Я видел, как в нем что-то шевельнулось — старое, глубоко спрятанное. Не боль даже. След от боли.

— Она выбрала красивую жизнь. Что я мог дать ей тогда? Дырку в кармане? Я написал ей однажды, передал записку, в которой предлагал сбежать со мной. Уехать от ее отца, который грозился меня пристрелить, если подойду к ней.

Он помолчал и продолжил, словно каждое слово давалось ему с трудом:

— Она не пришла. И в тот день я поклялся, что когда-нибудь наступит день — и я увижу, как «Заречье» загибается. Он настал, Данко. У меня была жена, дети, я шел в гору, а она… так и осталась одна, в своем древнем пансионате.

— Так вот за кого Василиса приняла меня, — произнес он негромко. — За тебя в юности. Значит, Василиса?

— Она, — подтвердил он. — Дочь Павла Знаменского. Она выбрала отца и «Заречье».

— Но если она не любила тебя…

— Самое паршивое, парень, что она меня любила. Еще как. Просто предпочла удобство, а не нищую грязную крысу, какой считал меня ее отец.

Я дал его воспоминаниям улечься и осторожно произнес:

— Я понимаю. Но… мы с Евой — другое дело…

— А ты дальше меня послушай! — рявкнул Демон. — То, что я не желаю, чтобы мой внук знался с девчонкой Знаменских, это одно дело. Не хочу, это правда. Но ты не должен к ней приближаться еще и по другой причине. Вершинин тебя к своей дочке не подпустит. Он тебе скорее глотку перегрызет.

— Ему придется смириться с тем, что его дочь выросла. Рано или поздно. Он не может всю жизнь держать ее при себе. Когда-нибудь она выйдет замуж…

— Ты что, оглох? Я сказал, что Вершинин не подпустит тебя. Именно тебя.

— Да какого дьявола он взъелся на меня? Потому что я в школу не ходил? Я ему ничего не сделал.

Демон посмотрел на меня внимательно и хмуро.

— Он боится, — поправил Демон. — И его страх старше тебя.

Он снова сел, оперся локтями о стол.

— Ты ведь знаешь, что на Татьяне он женат вторым браком?

Я кивнул.

— Он сам не отсюда. С первой женой и сыном они жили за много километров. Она работала там, где много мужиков, — продолжил Демон. — Стройка. Временный городок. Грязь, пьянь, злость. Один из работяг решил, что раз она улыбается — значит, дает.

Он замолчал. Надолго.

Я почувствовал, как внутри что-то холодеет.

— Понимаешь, чем дело кончилось? Ее нашли на стройке. Убийцу поймали, но толку-то? Вершинин взял сына — ему тогда было лет пять — и смотался подальше. Осел здесь. Встретил Татьяну. Родилась дочь.

Он посмотрел на меня в упор.

— И теперь он видит тебя. Мужика, который сильнее него. Дикаря, который объезжает самых норовистых жеребцов. У него мозги отключаются, когда ты подходишь к его дочери и тянешь к ней лапы.

— Но я не убийца! — выкрикнул я в отчаянии. — Как он мог подумать, что я причиню ей вред?

— Он не думает. За него говорит и действует его прошлое. Поэтому если ты не прекратишь туда шастать, все закончится плохо. Либо он тебя грохнет, либо… кому-то из нас придется избавиться от него.

Я поднял взгляд.

— О чем ты?

— Я его увольняю.

— Что? — ахнул я.

— Ему под шестьдесят. Работу он тут не найдет. Придется ему уехать. И забрать с собой семью.

— Но… тогда я больше не увижу Еву.

— Да. Поэтому советую тебе забыть ее уже сейчас, — припечатал дед жестко.

После слов Демона внутри не стало ни злости, ни желания спорить.

Пришла пустота — тяжелая, вязкая, такая, в которой тонут мысли.

Мне предстоит разлука с Евой. Навсегда.

Куда отправится ее семья?

Поймет ли она, что ее отца лишили работы из-за нашего с ней поцелуя?

Простит ли она меня?

Я не мог оставаться дома.

Каждая вещь там вдруг стала раздражать: стены, стол, запахи. Все напоминало, что здесь я могу только ждать. Впервые за долгое время я поймал себя на страхе.

Я представил, как ее увозят — не драматично, не со слезами. Просто: вещи, дорога, новый город. Новая жизнь, в которой нет даже моей тени.

И понял: если это случится, я не смогу просто «пережить».

Работа уже не спасала.

К вечеру второго дня я понял еще одну вещь — неприятную, но честную.

Я не умею бороться за женщину словами.

Не умею ходить вокруг да около.

Не умею убеждать. Если я приду к ней — что я скажу? Как сказать, что я без нее задыхаюсь? Как сказать, что всю свою жизнь я только и делаю, что мечтаю о ней — пока все остальные считают меня бесчувственным животным.

С женщинами я никогда не церемонился, это правда.

Если чувствовал, что женщина меня хочет, а я в этот момент хочу секса, просто брал ее — и все.

Иногда даже имени не спрашивал.

И именно по этой причине я боялся сделать что-то не так. Напортачить с Евой.

Она уже успела обозвать меня дикарем, когда я набросился на нее как безумный.

На третий день по Чернорецку поползли слухи, что «внучок Демона своего добился». Что дед, мол, уволил Вершинина, чтобы передать должность мне.

Я плевал на слухи, но они сделали сам факт скорого отъезда Евы осязаемым.

Я не мог больше ждать.

Это было ощущение, будто внутри меня сжимают тиски. Не больно, но неумолимо.

Каждая минута без нее становилась физически ощутимой, как давление в груди, от которого невозможно избавиться ни движением, ни работой, ни злостью.

Я решил увидеть ее днем — сознательно.

Без оправдания темнотой.

Без возможности списать происходящее на импульс.

Днем любое решение — настоящее.

Я поджидал ее на пути от «Заречья» к дому Вершининых.

— Ева, — сказал я тихо.

Она вздрогнула.

Обернулась слишком резко — и в первую секунду я увидел в ее глазах не радость, а испуг. Настоящий. Живой.

— Данко… — начала она и тут же осеклась. — Ты не должен быть здесь.

— Я знаю, — ответил я. — Но я рискну.

Я не приближался сразу. Дал ей пространство — намеренно. Это было важно. Я не хотел застать ее врасплох. Я хотел, чтобы она выбрала меня.

Весь этот путь — ожидание, сомнения, попытки быть осторожным — рассыпался в одну секунду. Потому что она стояла передо мной живая, настоящая, и я вдруг ясно понял: если сейчас промолчу, если снова начну обходить — я потеряю ее окончательно.

— Почему ты не скажешь отцу? — спросил я резко.

Она моргнула, явно не ожидая такого.

— Что?..

— Почему ты не скажешь ему, — повторил я, уже жестче, — что я не животное?

Я сделал шаг вперед. Слишком резко — она напряглась, но не отступила.

— Что я нормальный, — продолжил я, чувствуя, как слова рвутся наружу, — что я не собираюсь тебя ломать, тащить за волосы, держать силой. Что я не тот, кем он меня считает.

— Данко… — попыталась она вставить.

— Нет, послушай, — перебил я. — Почему ты молчишь? Почему позволяешь ему решать за тебя, за нас, будто тебе снова пятнадцать?

Она побледнела.

— Ты не понимаешь, — сказала она тихо. — Он…

— Я понимаю слишком хорошо, — отрезал я. — Он видит во мне угрозу. Чудовище. Ошибку природы. И ты это знаешь. Демон мне все рассказал. Твой отец обезумел после гибели первой жены.

Я сжал пальцы, заставляя себя не схватить ее за плечи.

— Почему ты не скажешь ему, что я люблю тебя? — выдохнул я.

Эти слова повисли в воздухе, обнаженные, опасные.

Она замерла.

Ева смотрела на меня широко раскрытыми глазами. Я видел, как в ней борются сразу все запреты, которые в нее вдалбливали годами.

— Потому что я этого не знаю, — наконец сказала она. — Ты никогда мне этого не говорил.

Меня словно молнией шибануло.

— Ева, но это же… очевидно. Я знаю это так давно, что уже и не помню себя иным. Я люблю тебя с тех самых пор, как…

Я не договорил, потому что глупо было признаваться, что тот самый первый ее поцелуй в щеку стал началом и концом всего, что со мной с тех пор происходило.

Но Ева и так поняла.

— Поэтому твой отец так разозлился. Он знал, что рано или поздно я приду за тобой. Что ты давным-давно моя, Ева.

Ева позволила мне взять ее за руку. Я чувствовал, какая ее рука нежная — особенно между моим шершавыми от работы ладонями.

— Кто это решил?

Эти слова ударили сильнее, чем любой отказ.

Я выдохнул. Провел рукой по лицу.

— Никто. Просто это… так и есть. Тебе не понравилось, как я целовал тебя, да? Ты назвала меня дикарем.

— Просто… я не привыкла к такому, — она смущенно покраснела. — Не привыкла, что поцелуи могут пробуждать нечто… гораздо более сильное.

— Я не думал, что…

— Я не сказала, что мне не понравились… эти ощущения, — прошептала Ева.

Я догадывался, о чем она.

Я приблизился еще на шаг. Теперь между нами не было почти ничего — только воздух, напряженный до предела.

— Я хочу, чтобы ты была со мной, — сказал я прямо. — Полностью. До конца.

Она сглотнула.

— Данко, это…

— Я знаю, что это звучит безумно, — перебил я. — Но… поверь мне. Даже такой дикарь, как я, хочет, чтобы все было правильно.

Я наклонился чуть ближе, чтобы она видела мои глаза.

— Я не животное, Ева. Я мужчина. И я люблю тебя.

Тишина стала плотной.

Она дышала часто, неровно. Я видел, как дрожат ее пальцы.

Она смотрела на меня еще секунду — и вдруг резко шагнула вперед.

Поцелуй был не нежным.

Он был вспышкой.

Ее губы прижались к моим с такой силой, будто она не целовала — доказывала что-то себе. Она тут же отстранилась, тяжело дыша.

— Стань моей, — сказал я прямо. — Сегодня. Я знаю место, где нас никто не найдет. Я буду любить тебя там. Так, как умею я.

Ева смотрела на меня, и я видел, как она борется сама с собой. С привычкой быть разумной. С голосами родителей. Со страхом.

— И если ты поймешь, — продолжил я, — что любишь меня так же сильно… сегодня же станешь моей женой. Твой отец ничего не сможет поделать, когда это случится.

Она судорожно вдохнула.

— Ты… ты даже не представляешь, что говоришь, — прошептала она.

— Представляю, — ответил я. — Я говорю это впервые в жизни. И говорю только тебе. Я буду ждать тебя здесь вечером, когда стемнеет. Если ты придешь, на рассвете мы сбежим отсюда вместе. А если нет… я пойму. И больше тебя не потревожу.

Я заставил себя отпустить Еву, попятился и скрылся из виду.

Сердце колотилось так громко, что, казалось, его слышат и на другом конце города.