Глава 20 · Ева

3 года назад

Если честно, я сразу решила, что приду.

Решила, что сбегу с Данко.

Я любила отца. Очень. И маму. Но я выросла. И я хочу быть с любимым мужчиной. С мужчиной, от близости которого кружится голова.

Я крепко обняла маму, когда сказала, что пойду пройдусь перед сном.

Я зашла в комнату папы, понимая, что он меня проклянет за то, что сбежала.

Я не взяла никакие вещи, потому что вообще не была уверена, что со мной случится в ближайшие часы.

С бешено бьющимся сердцем я, под покровом темноты, выбралась из дома и дошла до того места, где мы с Данко встречались днем.

Он уже был там.

Начал накрапывать дождь, но Данко терпеливо ждал. В одной тонкой майке и джинсах.

Когда он увидел меня, лицо его просияло.

— Ты пришла, — выдохнул он и несмело улыбнулся. Обнял меня и сделал полный оборот, приподняв меня от земли. Я чувствовала себя легкой как пушинка в его руках.

Мы шли молча.

Лес шумел негромко, день уже клонился к вечеру, воздух был влажный, теплый. Я ловила себя на том, что запоминаю детали: его шаги, спину, то, как он иногда замедлялся, будто подстраиваясь под мой темп.

Я смотрела на него и думала: вот так он и живет — без лишних слов, без суеты, очень просто.

Домик появился внезапно.

Небольшой, приземистый, будто вросший в землю. Из трубы поднимался тонкий дым. Я сразу заметила это — значит, Данко здесь был заранее. Значит, готовился.

Это почему-то тронуло сильнее всего.

— Это дом Бартоша, — сказал Данко. — Он давно пустует.

Он открыл дверь и отошел в сторону, пропуская меня вперед.

Внутри было тепло и сухо.

Настоящее тепло — от печи. Запах дерева, дыма, чистого белья. Я огляделась медленно, не торопясь. Матрас на полу, аккуратно застеленный. Простая мебель. Ничего лишнего. Ничего показного.

— Так значит, ты здесь жил когда-то?

— Да. В те годы, когда ты считала меня ведьмаком, — он слабо улыбнулся, подбрасывая в печь дров.

После этого выпрямился.

Он стоял у стены, чуть в стороне, словно не решался подойти ближе. Руки опущены, плечи напряжены. В нем не было той напористости, которой я ожидала — только собранность и странная, непривычная осторожность.

— Хочешь… — начал он и запнулся, будто подбирая слова, — сесть?

Он кивнул на матрас, аккуратно застеленный светлым однотонным бельем. Этот жест был таким простым, что я вдруг улыбнулась.

Я почти с облегчением упала на матрас, раскинув руки, глядя в потолок. Деревянные балки, мягкий свет от печи, тепло, которое обволакивало, как плед. Я вдруг поняла, насколько устала за последние дни — от мыслей, от решений, от напряжения.

Матрас слегка прогнулся — Данко лег рядом.

Не прижимаясь.

Не нависая.

Просто рядом.

Я повернула голову и встретилась с его взглядом. Он смотрел так, будто проверял: точно ли я здесь, точно ли не передумаю в следующую секунду.

— Если что-то… — начал он.

— Я скажу, — перебила я тихо.

Он кивнул.

И только после этого протянул руку — медленно, будто спрашивая разрешения каждым движением. Его пальцы коснулись моего плеча, скользнули по рукаву кофты.

От этого простого прикосновения по коже пробежала дрожь, глубокая, теплая.

Он наклонился и поцеловал меня.

Не торопливо. Не требовательно.

Так, как целуют, когда никуда не спешат и боятся спугнуть момент.

Я ответила сразу — сама потянулась ближе, чувствуя, как внутри разливается странная легкость. Голова кружилась не от поцелуя даже, а от того, как он это делал: внимательно, будто запоминал.

Его руки были теплыми. Большими. Он начал медленно расстегивать пуговицы моей кофты, одну за другой, время от времени останавливаясь, чтобы снова поцеловать — в губы, в щеку, в висок.

Мне казалось, что время растянулось.

Что нет ни ненависти отца, ни города, ни утренних разговоров. Есть только это тепло, этот домик и мужчина рядом.

Я приподнялась, помогая ему снять кофту, и снова легла на спину, позволяя ему быть ближе. Его дыхание было ровным, но я чувствовала, как оно меняется, когда он касается меня — чуть глубже, чуть чаще.

— Ева… — тихо сказал он, почти шепотом.

Я закрыла глаза и впервые за долгое время подумала, что мне не нужно никуда бежать.

Я уже пришла туда, куда хотела.

Данко целовал меня медленно, словно пробовал вкус каждого мгновения, не торопясь перейти дальше. Его губы скользили по моей коже осторожно, почти благоговейно, и в этих поцелуях не было нетерпения — только внимание и теплое, сосредоточенное желание.

Когда он отстранялся, то не сразу возвращался к поцелуям, а просто смотрел. Долго.

Так, будто хотел запомнить меня именно такой — расслабленной, доверившейся, с растрепанными волосами, которые падали на грудь и скрывали больше, чем открывали.

Его взгляд был восхищенным, жадным.

Я чувствовала, как он любуется, и это странным образом придавало уверенности — как будто я красива не потому, что стараюсь, а просто потому, что есть. Его ладонь легла мне на бок, теплая и уверенная, и он снова наклонился, чтобы поцеловать, уже зная, что я никуда не денусь.

Я почувствовала на себе его тяжесть…

И в этот момент будто сорвалась с края пропасти.

Стукнула дверь.

Резко. Грубо. Так, что домик вздрогнул, а огонь в печи дернулся и зашипел. Внутрь ворвался ветер — холодный, колючий, пахнущий дождем и землей.

Я услышала голос.

Родной — до ломоты в груди. И одновременно совершенно чужой.

— Ева? Ты! Нет!.. Как ты посмел, грязная тварь!.. Моя девочка…

Папа.

Он стоял в дверях с острой лопатой в руках. Лицо перекошено, глаза горят так, будто он не видит ни стен, ни меня — только цель.

Я закричала.

Громко, срываясь, одновременно пытаясь прикрыться, подняться, дотянуться до него.

— Папа, нет! — кричала я. — Папа, пожалуйста! Данко здесь, потому что я сама захотела! Я сама пришла!

Данко рванул вперед, пытаясь отразить удар.

Он поднялся одним резким движением, встал между мной и папой, вытянул руки, словно мог остановить этим жестом весь мир.

— Нет! — крикнул он. — Нет!

Но папа уже не слышал.

Он сделал шаг и ударил — быстро, яростно, не целясь. Лопата прошла по касательной, но я увидела, как Данко дернулся, как на его груди мгновенно проступила темная полоса, расползаясь по коже.

Я вскрикнула еще раз — уже от ужаса.

Данко даже не отступил. Он стиснул зубы, сделал шаг вперед, пытаясь перехватить папу, закрывая меня собой.

— Не смей… — выдохнул он, — не смей трогать ее!

Я попыталась встать.

И тогда папа резко развернулся ко мне.

Его рука ударила меня по лицу — сильно, он не рассчитал силу.

Мир взорвался болью и светом.

Я почувствовала, как лечу в сторону, ударяюсь обо что-то жесткое, как звуки становятся глухими, далекими, будто я проваливаюсь под воду.

Последнее, что я увидела, — как сверкнул заостренный край лопаты.

Потом стало темно.

Не знаю, как долго я была в отключке.

Я пришла в себя от резкой боли в виске.

Я открыла глаза не сразу. Сначала просто лежала, пытаясь понять, почему мир перекосился и почему так холодно.

Потом с трудом сделала это и увидела… Демона.

— Живая? — хрипло спросил он. — Не дергайся.

Я ахнула, когда поняла, что Демон стоит на коленях около Данко.

Руки в крови. Он прижимал что-то к его груди, говорил ровно, отрывисто, как говорят с теми, кто вот-вот уйдет.

— Слышишь меня? Не отключайся. Не смей.

Я дернулась.

— Данко… — выдохнула я.

Попыталась приподняться, но тут же вскрикнула — голова взорвалась болью.

— Идти можешь? — резко сказал Демон, не оборачиваясь. — Ему помощь нужна.

У меня в голове толпились сотни вопросов, приправленные ужасом. Я пыталась вспомнить, что произошло. Что случилось после того, как отец ударил меня, и я отключилась.

Отец…

Мой взгляд наткнулся на неподвижное тело в углу.

Я бы закричала, если бы голос меня не подвел.

Папа.

Этой мой папа лежал там.

Не сразу было понятно, что с ним не так. Я ждала, что он вдохнет, пошевелится, скажет что-нибудь злое, привычное.

Он не пошевелился.

— Папа… — голос сорвался.

Демон наконец посмотрел на меня.

И в его взгляде не было злости.

— Вставай, — сказал он коротко. — И слушай внимательно. Своему отцу ты уже не поможешь…

Я помотала головой, как будто это простое действие могло исправить непоправимое, но Демон зыркнул на меня, и я продолжила слушать:

— А моему внуку помочь можно. Если не медлить.

Он быстро продиктовал адрес. Не больницы. Частный дом.

— Поедешь туда. Скажешь, что от меня. Пошлешь того, кто живет там, ко мне, сюда. Он знает, что делать.

— Что с Данко? — прошептала я, увидев, как дрогнула его рука.

— Он ранен по милости твоего папаши, дура, — проскрипел Демон. — И по твоей. Так что будь добра взять ноги в руки и свистать за врачом! — гаркнул он, и я вздрогнула. — Ни с кем не говори. Никому ничего не объясняй. Приведи врача. Ты же не хочешь, чтобы Данко отправился вслед за твоим отцом?

Я кое-как поднялась на ноги и бросила испуганный взгляд на Данко.

Только бы все было хорошо.

Только не Данко, пожалуйста.

Я сделаю все, что угодно…

Моя мысль оборвалась, когда Демон окликнул меня:

— И еще, девочка… когда будешь в очередной раз мечтать об этом идиоте, — он кивнул на внука, — вспомни, что твоего отца на тот свет отправил человек по фамилии Суворов.

Я смотрела на него, дрожа всем телом.

— Данко… он… что сделал? Нет. Нет, этого не может быть. Он не хотел.

Грудь Данко едва поднималась. Глаза были закрыты.

— Езжай, — сказал Демон. Уже жестко. — Живее. Приведи врача, а я улажу все остальное.

Я вышла из домика на подгибающихся ногах.

«Все остальное» меня мало волновало.

В голове бились только слова Демона.

Отца на тот свет отправил человек по фамилии Суворов.