Глава 21 · Ева

Итак, я снова поцеловала Данко Суворова.

Смешно, да? Как будто это какой-то пункт в моем личном списке «чего делать нельзя», который я регулярно вычеркиваю и снова вписываю обратно жирным маркером.

Я вспомнила, как его губы ответили. Как вода хлестала по плечам и веревка впивалась в кожу, когда меня вытягивали наверх, а он оставался там внизу — темный, мокрый, чужой и мой. Как Матвей обнимал меня и говорил «любимая», а мне хотелось вырваться из его рук, потому что на моих губах еще был вкус Данко — соль, холод, опасность.

На следующий день я проснулась и поняла, что у меня горят губы.

Это было первое ощущение — странное, почти физическое, как ожог. Я провела по губам пальцами и уставилась в потолок.

Тишина.

Потом пришли воспоминания. Не картинкой — волной.

Холодная вода. Мрак. Его руки на моей талии. Его дыхание у виска. То, как он сказал: «Смотри на меня». И я смотрела. Потому что другого выхода не было. Потому что в его голосе было что-то такое, чему невозможно не подчиниться.

Но больше всего — поцелуй.

Он не должен был произойти. Не в воде. Не там, где можно умереть. Не тогда, когда наверху орали люди и падала веревка, и все должно было быть про выживание, про спасение, про благодарность.

А это было… другое.

Не благодарность.

Я не могла больше притворяться перед самой собой, что это был «адреналин». Да, я испугалась. Да, сердце билось, будто с ума сошло. Но когда я потянулась к Данко губами — это не было от страха. Это было от того, что три года я запрещала себе хотеть.

Хотеть не «правильного». Не спокойного. Не безопасного.

А именно его.

Я села на кровати и долго смотрела на свои руки.

Руки выглядели обычными. Ногти. Кожа. Вроде ничего не изменилось. Но я знала: изменилось.

Потому что эти руки вчера держались за него. Вцепились, как за единственную опору в мире. И мне стало страшно — не от воды, не от пещеры, не от смерти.

От себя.

От того, как легко я сдалась.

Как легко мое тело вспомнило. Признало. Выдало меня с потрохами.

Я встала, пошла в ванную, включила воду. Долго умывалась. Будто холод мог стереть вкус чужих губ. Стереть память о том, как его сердце билось под моими пальцами так громко, будто оно было моим.

Но память не стирается водой.

Она сидит внутри. Она вспыхивает внезапно, когда ты режешь хлеб или собираешь волосы. Когда проходишь мимо конюшни и слышишь фырканье лошади. Когда смотришь на мокрое окно и вспоминаешь мокрые ресницы.

Я прислонилась лбом к зеркалу и закрыла глаза.

В мыслях вдруг возник Матвей.

Его руки — теплые, аккуратные. Его голос — ровный, правильный. Его «любимая», которое звучит, как обещание, что он все решит.

Матвей — это крыша над головой. Это ремонт. Это «Заречье» без дыр и плесени. Это мама, которая наконец вздохнет спокойно. Это жизнь, где никто не шепчется за спиной.

И Данко.

Данко — это не крыша.

Данко — это пожар.

Я знала это давно. Просто делала вид, что забыла.

Я вернулась в комнату и увидела на стуле куртку Феликса, которую мне вчера накинули. Она до сих пор пахла сыростью и дымом. Я вдохнула — и вдруг меня накрыло.

Не слезами даже.

Тоской.

Такая тоска бывает, когда ты держишь что-то в себе слишком долго, а потом оно вырывается и ты понимаешь: назад уже не запихнешь.

Я поцеловала Данко.

И этим поцелуем я как будто сказала ему: «Я все еще твоя». Даже если потом вслух сказала другое.

Я вспомнила, как я произнесла: «Меня к тебе не тянет».

И мне стало стыдно.

Потому что это была ложь, сказанная не ему.

Сказанная себе.

Я ходила по комнате, как по клетке. То садилась, то вставала. То смотрела в окно, то на дверь.

Я ловила себя на том, что жду шагов.

Не Матвея.

Данко.

И от этого стало еще страшнее.

Потому что если он придет — я не уверена, что смогу сказать «нет».

И если он не придет — я тоже не уверена, что выдержу.

Вот так. Красиво. Вроде взрослая. А внутри — как будто меня разорвали на две.

Одна часть — правильная, разумная — уже считала, сколько будет стоить ремонт. Как мама будет счастлива. Как Матвей может вытащить нас из этого места, где все друг друга знают и судят.

А другая часть — та, которая вчера в воде сама потянулась к Данко — шептала, что мне плевать на ремонт.

Что мне плевать на «правильно».

Что мне нужен он.

И в этот момент я поняла: самое страшное не то, что я поцеловала Данко.

Самое страшное — что мне это понравилось.

Что я проснулась на следующий день не с раскаянием.

А с голодом.

Из забытья меня выдернули громкие крики, доносившиеся сначала будто издалека, но совсем скоро ворвавшиеся в комнату:

— Быстрее, несите ведра! Звоните в аварийку!..

Я выбежала в коридор и бросилась к лестнице. Увидела, как из-под потолка в главном зале льется вода. Не струйкой — ливнем. Прямо на старый рояль, на ковер, на столики с фарфором.

— Крыша, — выдохнула мама, побледнев. — Чертова весна…

Зима была тяжелая. Снег лежал пластами, а потом резко потеплело. Лед на черепице треснул, балки не выдержали.

Рабочие, которых удалось собрать, метались, подставляли ведра, тащили стремянку. Кто-то матерился. Кто-то пытался отключить электричество.

А я стояла посреди зала и смотрела, как вода капает с люстры.

Кап. Кап. Кап.

«Заречье» всегда держалось на честном слове и упрямстве. Мы латали, красили, перекрывали. Но сейчас было понятно — это не заплатка. Это ремонт. Настоящий. Дорогой.

— Это сотни тысяч, — сказала мама тихо, когда мы вышли во двор, чтобы перевести дух. — И это только крыша.

Я знала, что это значит. Кредит. Продажа части земли. Или…

Я вздохнула, потому что заболело сердце.

Матвей появился на следующий день. Как будто чуял. А может, просто знал.

Он приехал, как всегда, без шума. Темная машина, аккуратный костюм, внимательный взгляд. Он прошелся по залу, посмотрел на мокрый потолок, потрогал пальцем потемневшую балку.

— Надо вскрывать, — сказал он спокойно. — Иначе сгниет все.

Он говорил с мамой о подрядчиках, о смете, о сроках. Я слышала только отдельные слова — «аванс», «проект», «страховка». Он говорил уверенно, не повышая голоса, будто все это — просто задача.

Потом мама ушла встречать каких-то гостей, и мы остались вдвоем.

В зале пахло сыростью.

— Ты понимаешь, что без серьезных вложений вы не вытянете? — спросил Матвей.

— Понимаю, — ответила я.

Он посмотрел на меня иначе. Не как на хозяйку пансионата. Как на женщину.

— Я могу закрыть вопрос, — сказал он. — Не кредитом. Не в долг. Просто решить.

Я усмехнулась.

— Просто так?

Матвей чуть улыбнулся.

— Ничего в жизни не бывает просто так, Ева. Но иногда — почти.

Мы вышли на террасу. Солнце садилось, воздух был прохладный. Где-то вдалеке лаяла собака.

— Я устал ходить вокруг, — сказал он неожиданно. — И притворяться, что все это — случайность. Я хочу быть с тобой.

Я молчала.

Он не вставал на одно колено. Просто достал коробочку с кольцом. Матвей не был театральным.

— Я хочу, чтобы ты стала моей женой, — произнес он спокойно. — Не потому что «надо». А потому что я выбираю тебя.

Сердце дернулось. Сильно.

— Это из-за крыши? — спросила я тихо.

Он усмехнулся.

— Если бы я хотел купить пансионат, я бы предложил это твоей матери. Я предлагаю тебе жизнь.

Он говорил без нажима. Без угроз. И именно это было страшно.

— Мы уедем, — продолжил он. — Не завтра. Но скоро. Здесь слишком много грязи. Слишком много людей, которые тянут тебя назад. В Москве у тебя будет другое имя. Другая жизнь.

Я знала, о ком он. О Данко.

— А если я не хочу уезжать? — спросила я.

— Хочешь, — сказал он мягко. — Просто боишься признаться.

Я отвернулась к саду. Там росли яблони, которые отец когда-то сажал своими руками. Здесь было все — детство, боль, вина, любовь.

— Ты любишь меня? — спросил Матвей вдруг.

Вопрос повис в воздухе.

— Я… — начала я и замолчала.

Он сделал шаг ближе. Не вторгся. Просто сократил расстояние.

— Я люблю тебя, — сказал он. — По-взрослому. Без истерик. Без сцен. Я не буду рвать тебя на части. Я не заставлю выбирать между мной и миром. Я просто буду рядом.

Его слова были теплыми. Правильными.

И все же…

— Ты согласна.

Я мысленно зажмурилась, прежде чем ответить:

— Да.

Это дурацкое «кап-кап-кап» не оставило мне выбора.

— Я хочу быть уверенным, — добавил он тише. — Перед тем как все решится.

— В чем? — спросила я, хотя уже понимала.

Матвей не отвел взгляда.

— В том, что ты со мной. Не потому что это удобно. А потому что ты выбираешь меня.

Пауза.

— Я прошу тебя об одной ночи, — сказал он. — Не как доказательство. Как знак. Что ты не сомневаешься.

Я почувствовала, как кровь приливает к щекам.

— Матвей…

— Я не требую, — перебил он мягко. — Я прошу. Если ты станешь моей женой, я хочу знать, что ты отдаешь мне себя целиком, а не наполовину.

Он говорил спокойно. Но в голосе впервые прозвучало напряжение.

— Ты думаешь, я могу… — я не договорила.

— Я думаю, — сказал он, — что у тебя внутри до сих пор война. И я не хочу быть тем, кого ты выберешь, чтобы забыть другого.

Имя он не произнес.

И все же оно повисло между нами.

Данко.

— Если ты придешь ко мне этой ночью, — сказал Матвей тихо, — я буду знать, что ты со мной не из страха и не из упрямства. Что ты выбрала.

Я смотрела на него и понимала — это не похоть. Это контроль. Он хочет уверенности. Хочет поставить точку.

Хотя похоть тоже, разумеется. Вон как глаза потемнели.

— А если я не приду? — спросила я.

Матвей улыбнулся. Почти нежно.

— Тогда я подожду. Но не бесконечно. Когда ты хочешь прийти?

Да я вообще не хочу к тебе приходить! Не хочу!

Вслух я не могла этого сказать.

Он коснулся моей щеки кончиками пальцев.

— Я не дикарь, Ева. Я не буду брать то, что не мое. Но я хочу, чтобы ты сама сделала шаг.

Я шумно сглотнула.

— На будущей неделе мне надо будет уехать ненадолго. И хотел бы, чтобы ты решила до моего отъезда. Тогда я смогу… начать подыскивать нам квартиру. Так что же, ангел мой?

Я кивнула.

Он ушел, оставив меня на террасе.

В зале капала вода.

Рабочие уже сняли часть потолка. Внутри зияла темная дыра, как рана.

Я стояла и думала: крыша «Заречья» рухнула не случайно.

Иногда сначала ломается дом.

А потом — все остальное.