Глава 22 · Данко

После вчерашнего я долго не мог прийти в себя.

Не от холода — от близости Евы.

Тело отогрелось быстро. Кости — тоже. А вот внутри будто что-то треснуло и не собиралось обратно. Я ехал от скал верхом, не разбирая дороги, Вороной сам выбирал путь, а я держался за гриву и снова и снова чувствовал ее губы.

Это было безумием.

Поцелуй в воде — не ласковый, не удобный, не «потом разберемся». Он был как удар током. Как будто меня выдернули из жизни, где я три года подряд убеждал себя, что справился, и швырнули обратно в ту точку, где я впервые понял: без нее я — не я.

Я знал, что нельзя было отвечать.

Знал, что должен был отстраниться, сделать вид, что это ошибка. Что все давно забыто. Что угодно. Но я ответил. Потому что когда она потянулась ко мне — я понял: если сейчас не отвечу, сдохну. Не фигурально. По-настоящему.

Я держал ее в воде и думал только об одном: жива. А потом она поцеловала — и все остальное потеряло смысл.

После этого я не спал ночь.

Работал. Чинил загон. Перебирал сбрую. Ругался с парнями. Ломал доски, которые не надо было ломать. Вороной нервничал, нервно бил копытом, будто понимал: хозяин слетает с катушек.

Каждый раз, когда закрывал глаза, видел ее лицо в той тени. Мокрые ресницы. Как она дрожала. Как прижималась. Знала, что я не отпущу.

А потом — Матвей.

Его руки на ее плечах. Его «любимая». Его уверенность, будто мир — это список задач, которые он закрывает галочками.

Я знал, что он рядом. Чуял. Как зверь чует другого зверя на своей территории.

На третий день я не выдержал.

Поехал в «Заречье».

Я не собирался устраивать сцен. Не собирался давить. Я хотел только одного — посмотреть ей в глаза и понять, что это было. Ошибка или признание.

Она вышла ко мне сама.

Спокойная. Собранная. Красивая до боли. И от этого спокойствия у меня внутри все вспыхнуло.

— Данко, — сказала она тихо. — Зачем ты пришел? Зачем ты нас дразнишь?

Эти слова ударили как хлыстом. Нас и дразнишь .

— Я? Это не я тебя поцеловал.

Мы отошли в сторону. Я смотрел на ее губы и ненавидел себя за то, что помню их вкус. За то, что хочу снова. За то, что даже сейчас, зная, что она скажет что-то, от чего мне станет хуже, я готов.

— Это было… — начала она и запнулась.

Я не дал ей продолжить.

— Не ври, — сказал я глухо. — Просто не ври.

Она вздохнула. Посмотрела куда-то мимо меня.

— Я выхожу за Матвея, — сказала она. — Он сделал мне предложение.

У меня потемнело в глазах.

Я шагнул ближе, почти вплотную, и только усилием воли не схватил ее за плечи.

— Ты меня поцеловала, — сказал я тихо. — В воде. Не потому что боялась. Не потому что благодарна. А потому что хотела. И ты это знаешь.

Она молчала.

Это молчание резало сильнее, чем крик.

— И знаешь, что еще? — продолжил я, чувствуя, как внутри поднимается что-то дикое, опасное. — Ты хотела так, как не хочешь его. И это бесит тебя больше, чем меня.

— Данко, — выдохнула она, — не надо…

— Надо, — перебил я. — Потому что я не игрушка. Не «ошибка молодости». Не «прошлое». Ты не имеешь права тянуть меня к себе, целовать, будить, а потом идти к нему и трахаться с ним, как будто ничего этого не было.

Она побледнела.

— С чего ты взял?.. — сказала она.

— Я что, эту сволочь не знаю? — усмехнулся я криво. — Ему нужны… гарантии. Для него это первостепенно.

Ева резко подняла на меня глаза.

— Что ты имеешь в виду?

Я сказал это почти шепотом:

— Ты собираешься лечь с ним в кровать.

Тишина ударила, как по ушам.

Ева не ответила сразу. И этого хватило, чтобы у меня сорвало крышу.

— Скажи, — хрипло сказал я. — Скажи, что это не так.

Она закрыла глаза.

— Он попросил… одну ночь. Как клятву. Перед свадьбой.

Мне показалось, что я физически слышу, как внутри что-то трескается. Не сердце — глубже. Там, где держится равновесие.

Я отвернулся. Сделал несколько шагов, чтобы не стоять к ней слишком близко. Потому что если бы остался — схватил бы. Не для того, чтобы причинить боль. Чтобы удержать. А это было бы хуже.

— И ты думаешь, что это любовь? — спросил я, уже спокойнее, чем чувствовал.

Она резко подняла глаза.

— Ты не знаешь…

— Я знаю, — перебил я. — Потому что я вырос среди таких, как он. Для них все должно быть закреплено. Подписано. Он хочет быть уверен, что ты не сорвешься. Что я для тебя — прошлое. Вот и все. Он хочет уничтожить меня, овладев тобой.

Ева сжала руки.

— Да мне плевать, что он хочет! — закричала она, сорвавшись. — Мне важно, чего хочу я! Я хочу спасти пансионат. Я должна. Из-за меня мама уже потеряла слишком многое. Из-за моей чертовой любви к тебе! К ублюдку, который не дает мне покоя! Какого черта ты не можешь свалить из моей головы? Из моего сердца? Папа мертв из-за того, что я влюбилась в тебя! Только я виновата. Я хотела сбежать с тобой. Я любила тебя так, что у меня крыша ехала.

Я усмехнулся. Криво. Я никогда не слышал от нее таких грубых слов.

— А сейчас уже не любишь?

Она посмотрела на меня внимательно.

Не сказала «нет».

— Мои деньги ничем не хуже, чем деньги Матвея, — сказал я прямо. — Ты меня помнишь голодным пацаном в ободранных штанах. Но я давно не нищий конюх, как Матвей любит думать. У меня земля. У меня люди. У меня контракты. И если речь идет о «Заречье» — я могу вложиться. Все мои деньги — твои.

— Я не могу взять деньги у убийцы моего отца.

Эти слова должны были ранить меня, лишить дара речи, но я был на удивление спокоен. Наверное, потому что не помнил того самого момента, когда отправил Вершинина на тот свет.

— А у любимого мужчины можешь? Любимого, а не того, который тебе кольцо подарил, а взамен попросил ноги перед ним раздвинуть.

Ева размахнулась и влепила мне пощечину.

Я почти не почувствовал.

Облизал высохшие губы.

— Еще, — сказал я тихо. — Если тебе станет легче.

Ее ладонь дрожала.

— Ты смеешься? — прошептала она. — Ты смеешься надо мной?

— Нет, — ответил я. — Я пытаюсь не разнести здесь все к чертовой матери.

Я шагнул к ней. Медленно. Намеренно. Чтобы она видела — я контролирую себя. Пока.

— Ты никогда не простишь меня, да? — спросил я.

Она вскинула подбородок.

— Ты мог просто… но ты убил.

— Я защищался, — отрезал я. — Он пытался уничтожить меня. Я видел это в его глазах.

Тишина.

Ее грудь поднималась слишком быстро. В глазах — злость, страх, что-то еще.

— Я не помню тот момент, — сказал я глухо. — Я помню удар. Кровь. Потом темноту. Потом два месяца между жизнью и смертью. А когда очнулся — уже был убийцей. Удобно, правда?

Я схватил ее за запястья. Не больно. Но так, чтобы она поняла — я могу.

— И если ты ляжешь под него, думая, что этим закроешь вопрос со мной, — ты ошибаешься.

— Отпусти, — прошептала она.

— Нет.

Я наклонился ближе.

— Ты хочешь спасти пансионат? Хорошо. Я спасу его. Без свадьбы. Без колец. Без твоей «клятвы». Но если ты дашь ему, чтобы доказать себе, что ты не моя… — я сжал пальцы сильнее, — ты не избавишься от меня. Ты просто сделаешь так, что я перестану быть добрым.

Ева побледнела.

— Это угроза?

— Это предупреждение.

Я отпустил ее резко.

— Ты говоришь, что отец мертв из-за твоей любви ко мне? — продолжил я. — Тогда перестань притворяться, что это было случайно. Ты хотела сбежать. Ты хотела меня. И хочешь до сих пор.

— Замолчи!

— Нет. Потому что ты собираешься продать себя за ремонт крыши.

— Я выхожу замуж!

— Ты заключаешь сделку!

Она хотела ударить меня снова. Я перехватил ее руку в воздухе.

— Послушай меня внимательно, — сказал я уже без крика, но так, что стало холодно. — Ты не знаешь, как обстоят дела на самом деле. Ты думаешь, что кольцо свяжет вас на всю жизнь, но для Матвея это ничего не значит. Он получит свое и… и все. А ты будешь ненавидеть себя всю оставшуюся жизнь. У Демона на него большие планы. И поверь мне, ты в них не входишь.

— А на тебя у него планов нет? — спросила Ева, прищурившись.

Я фыркнул.

— Матвей жизни не представляет без бабок деда. А я… уже был оборванцем. Мне не привыкать. Я предпочту, как и раньше, тебя, а не все это.

— О-о, но видишь ли, Данил, — ядовито произнесла Ева, — без бабок нам нечем будет платить за ремонт «Заречья». Улавливаешь, о чем я говорю?

— Хватит меня так называть, — прорычал я.

Я понимал, что она делает. Она пытается меня обидеть. Ужалить. Прогнать. Чтобы я сам ушел и оставил ее в покое.

Вроде как — без денег ты мне не нужен.

Это была ложь.

— Разве это не твое имя?

— Нет. Бартош назвал меня Данко. И только с этим именем я был счастлив. А как только мне дали другое, я тут же потерял тебя.

Ева вдруг замолчала. В глазах заблестели слезы.

— Уходи. Ты прав. Ты потерял меня. Три года назад. Я выхожу замуж за Матвея. Я уеду с ним. Подальше отсюда. Мы с тобой будем видеться, но очень редко. Только потому, что вы с Матвеем родственники. И со временем все забудется.

— Значит, так ты себе говоришь, когда убеждаешь себя в правильности принятого решения? У нас было три года, чтобы забыть? И как? Получилось?

— Получится, — Ева вскинула подбородок. — Я стану тебе противна после того, как… сделаю это.

Я покачал головой.

— Если бы твой отец не помешал нам, ты давно была бы моей женой. Я не смогу тебя возненавидеть. Даже если очень сильно постараюсь.

Она резко вдохнула. Грудь поднялась, дыхание сбилось.

— Уйди, — сказала она снова. Уже не уверенно. Почти умоляюще. — Пожалуйста.

Я не ушел.

— Ты не забудешь, — сказал я почти шепотом. — Ни меня. Ни того, что между нами. И Матвей это чувствует. Поэтому и просит тебя о ночи.

Ева закрыла глаза.

— Хватит…

— Ева, милая, посмотри, что я нашла, — раздался слабый голос совсем рядом, и мы оба вздрогнули.

Василиса Знаменская стояла в тени дерева и держала в руках небольшую шкатулку, больше похожую на портсигар.

Я посмотрел на нее иначе, не как в прошлый раз, три года назад.

Теперь-то я знал, что эту женщину любил когда-то мой дед.

Неужели и мы с Евой превратимся в стариков, но так и не сможем быть вместе?

Василиса сделала шаг ближе, и свет из окна скользнул по ее рукам. Шкатулка была старая, потемневшая, с вмятиной на углу — словно по ней когда-то ударили чем-то тяжелым. Она держала ее так, будто боялась уронить.

— Нашла под обломками, — сказала она негромко. — Там, где балка рухнула. Под потолком была ниша. Я про нее забыла… папа любил такие тайники.

Ева взяла шкатулку. Пальцы у нее дрожали — не сильно, но заметно. Она попыталась открыть крышку сразу и не смогла.

— Заклинило, — сказала она и посмотрела на меня, будто просила не помощи — разрешения.

Я кивнул.

Щелчок был сухим, коротким. Крышка поддалась.

Внутри оказался очень старый листок, сложенный вчетверо, но чернила были такие густые, что до сих пор были видны даже с изнанки листа.

Василиса растерянно тронула записку, не решаясь развернуть.

Ева решительно взяла ее под локоть:

— Тетя Вася, давай зайдем внутрь. Ты спокойно сядешь и посмотришь, хорошо?

Я был уверен, что она просто нашла предлог завершить наш разговор.

Я шагнул, чтобы не дать ей уйти, но тут ко мне обратилась Василиса:

— Ты пришел за мной, да? — с надеждой прошептала она. — Тебе надо спрятаться до темноты, иначе папа убьет нас обоих.

Мы с Евой хмуро переглянулись.

Я знал, что Василиса путает меня с Демоном. Но не спорил. Какой смысл? Она давно уже живет в своем выдуманном мире. Иногда я ей завидовал.

— … а после я выберусь из дома и пойду с тобой хоть на край света. Папа меня проклянет, но… Бог простит.

Ева смотрела на нее со смесью ужаса и недоверия.

— Она сама не понимает, что говорит, — прошептала она, потянув ее за руку. — Пойдем, теть Вася. Что там в шкатулке? Это твоего отца, да?

Ева все же увела ее.

Я постоял еще немного, задаваясь вопросом, почему Василиса не пришла на зов Демона шестьдесят лет назад, раз готова была идти против воли отца.

А потом вдруг понял, что она поступила точно так же, как сейчас поступает Ева. Выбрала разумом, а не сердцем.

Предпочла благополучие любви.

Я вспомнил, каким жестоким стал дед, потеряв ее. Видел своими глазами, как одинока Василиса — и я поклялся, сию секунду поклялся, что мы с Евой не повторим их судьбу.