Глава 23 · Ева

Мы зашли внутрь, и нас окутала тишина.

С крыши перестало капать, но дыра никуда не исчезла.

Тетя Вася с опаской посмотрела на нее, будто ожидала, что оттуда сейчас появится чудовище.

Шум во дворе остался снаружи — крики, шаги, шум машин.

Я вдруг остро почувствовала, насколько старый этот дом. Он помнил слишком многое. И слишком долго молчал.

Тетя Вася остановилась у стола, поставила шкатулку и осторожно вынула сложенный листок.

— Я нашла ее там, — сказала она негромко. — В нише. Под балкой. Папа… он всегда любил тайники. Не доверял сейфам и замкам.

Я кивнула, не зная, что ответить.

Почерк в письме был ровный, мужской, без завитков. Ни одного лишнего движения.

Губы тети Васи задрожали. Наверное, она узнала его. Она знала, кто написал это послание еще до того, как начала читать.

— Прочитай ты, милая, — попросила она. — Я… я плохо вижу без очков.

Я взяла лист. Пальцы немели, хотя причин вроде бы не было. Я развернула бумагу медленно, чувствуя себя почти воровкой.

На обороте — имя.

Василисе.

Я вздохнула и начала читать вслух:

Вася.

Я не умею красиво говорить и не буду обещать того, чего не смогу выполнить. Я не знаю, какой будет наша жизнь, если ты решишь уехать со мной. Знаю только одно: мы будем вместе. Что еще нам нужно?

Я не прошу тебя быть смелой. Я прошу тебя быть честной.

Я не обещаю тебе легкой жизни. Я обещаю, что никогда не буду решать за тебя. Ни сегодня, ни потом.

Я буду ждать у старого домика за лесом. В ночь на Петров день. До рассвета.

Пожалуйста, приходи.

Я люблю тебя. Петя.

Я дочитала и замолчала.

Слова повисли в воздухе — тяжелые, живые. В них не было просьбы на коленях. Только уважение к выбору.

Василиса сидела неподвижно.

Потом медленно протянула руку и коснулась письма — не взяла, просто дотронулась кончиками пальцев, будто проверяя, настоящее ли.

— Он ждал… — прошептала она. — А я всю жизнь думала, что он испугался.

Голос у нее был ровный. Слишком ровный. Так говорят люди, у которых внутри все уже обрушилось.

— Отец спрятал его, — продолжила тетя Вася сквозь слезы. — А я… я поверила, что он разлюбил. Потому что так было проще.

Я не знала, что сказать. Любые слова казались лишними.

Тетя Вася взяла письмо и прижала к груди. Очень осторожно, как будто оно могло рассыпаться.

Она подняла на меня глаза — ясные, вдруг совсем не старческие.

— Тогда зачем все это было?

Я вдруг почувствовала такую злость, что у меня затряслись руки. Не на Демона. Не на Данко. Даже не на Матвея с его предложениями, кольцами и «клятвами».

На отца Василисы. На любого отца, который считает, что лучше знает, кому можно любить, а кому нельзя.

В эту секунду я не скучала по своему отцу. Я его ненавидела.

За то, что запрещал.

За то, что погиб — и тем самым навсегда разлучил нас с Данко.

Так же, как отец Василисы, Павел Знаменский, шестьдесят лет назад решил ее судьбу, спрятав письмо.

А ведь она бы пошла за Демоном.

Она бы с ним сбежала.

И я тоже собиралась сбежать с Данко три года назад.

Да что же изменилось?

Изменилось то, что он теперь — убийца моего отца.

Убийца человека, который собирался разрушить наши жизни.

Эта мысль грохнулась к голове как шкаф с книгами.

Так можно ли считать его преступником в полной мере, если он сражался за наше будущее? За то, чтобы мы могли быть вместе.

Я осторожно забрала у тети Васи письмо, сложила и вернула его в шкатулку.

В коридоре раздались шаги. Мужские голоса. Запах сырости перебил запах дорогого одеколона.

— Татьяна Васильевна, — мягко, почти заботливо произнес Матвей. — Я понимаю, что для вас это скучно и, может быть, не совсем понятно, но нам нужно обсудить объем работ. Если вскрывать полностью — это уже не косметика.

Я вышла в холл как раз в тот момент, когда мама кивала ему, сжав губы. Она выглядела усталой. И благодарной.

— Я не хочу полумер, — сказала она тихо. — Если делать — то капитально. Иначе через год снова потечет.

— Разумеется, — ответил Матвей. — Я уже позвонил архитектору. Он приедет завтра. Мы перекроем крышу полностью, усилим балки. Заодно можно обновить зал. Это ведь лицо «Заречья», правда?

Он говорил спокойно, уверенно, не повышая голоса. Будто речь шла не о сотнях тысяч, а о перестановке мебели.

— Я не знаю, как вас благодарить, — сказала мама.

Матвей улыбнулся. Та самая улыбка — теплая, аккуратная, почти интимная.

— Мне достаточно одного, — мягко ответил он. — Чтобы Ева была счастлива. Остальное — детали.

Он говорил так, будто ремонт уже завершен, гости довольны, жизнь устроена.

Я почувствовала на себе его взгляд.

— Можно тебя на минуту? — спросил он тихо.

Мы вышли на террасу. Вечер сгущался, в саду пахло влажной землей. С крыши больше не капало, но в зале по-прежнему зияла темная рана.

Матвей подошел ближе, но не коснулся. Он никогда не хватал. Никогда не вторгался. Он сокращал дистанцию постепенно, будто проверяя, отступлю ли я.

— Я подумал, — сказал Матвей почти шепотом, — что нам не стоит откладывать.

Я знала, к чему он ведет. Сердце сжалось, но я заставила себя смотреть на него прямо.

— Что именно? — спросила я, хотя понимала.

Матвей улыбнулся чуть шире. Не самодовольно — нежно.

— Нашу первую ночь, Ева.

Он произнес это спокойно, без нажима, будто говорил о дате поездки.

— Ты согласилась стать моей женой, — продолжил он мягко. — И я хочу, чтобы между нами не оставалось… неопределенности.

Матвей сделал шаг ближе. Теперь я чувствовала тепло его тела, запах его кожи.

— Я слишком долго ждал, — сказал он тихо. — И я больше не хочу ждать.

Сладко. Почти ласково. Но в голосе прозвучала настойчивость. И нежелание слышать отказ.

— Завтра, — добавил Матвей, взяв меня за руку. — Я приду к тебе завтра вечером. И ты подаришь мне ночь.

Его пальцы скользнули по моему запястью. Легко. Почти невесомо. Но удерживая.

— Я хочу быть уверенным, что ты со мной не из чувства долга. Не из страха. А потому что выбрала меня.

Он наклонился чуть ближе.

— И если ты примешь меня завтра в своей спальне… я буду знать, что ты — моя.

Не «возьму». Не «получу».

Моя.

Он говорил это так, будто предлагал мне не ночь, а убежище.

Я смотрела на него и понимала: он не торопит — он фиксирует. Ставит дату. Закрывает вопрос.

— Завтра, — повторил он мягко. — Хорошо?

Слова застряли в горле.

Я не сказала «да».

Но и не сказала «нет».

Я просто кивнула.

Матвей улыбнулся. Медленно. Удовлетворенно, но без торжества.

— Тогда до завтра, — прошептал он и коснулся губами моей щеки.

Нежно. Почти целомудренно.

И ушел.

А я осталась стоять на террасе, глядя на темнеющее небо и чувствуя, как внутри меня все кричит: «Не делай этого! Ты пожалеешь! Ты себя возненавидишь».

Феликс догнал меня уже в коридоре, у лестницы, ведущей на второй этаж.

Я услышала его шаги раньше, чем он окликнул.

— Ева.

Я остановилась, не оборачиваясь. Внутри было слишком шумно, чтобы сразу смотреть ему в глаза.

Он встал рядом, опираясь плечом о перила. Мы молчали несколько секунд. Я чувствовала его взгляд — прямой, внимательный, братский, от которого невозможно спрятаться.

— Я не хотел подслушивать, — сказал Феликс наконец. — Честно. Просто… шел мимо.

Я закрыла глаза.

— И много услышал?

— Достаточно, — ответил он. — «Завтра». «Первая ночь». Вот это все.

Я вздрогнула. Даже от того, как он это произнес — без пошлости, но и без обходных слов.

— Феликс…

— Подожди, — перебил он мягко, но твердо. — Я не читать тебе нотации пришел. Мне просто нужно понять.

Я обернулась. Он смотрел прямо, без осуждения, но и без привычной легкости.

— Ты правда этого хочешь? — спросил он. — Или просто загоняешь себя в угол?

Я открыла рот — и тут же закрыла. Потому что честный ответ был слишком сложным.

— Это не так просто, — сказала я наконец.

— Я вижу, — кивнул он. — С Матвеем у тебя всегда «не просто». Он умеет так говорить, что кажется — выбора нет. Что все уже решено. Только подпись поставить.

Я резко посмотрела на него.

— Ты считаешь, что он меня давит?

Феликс пожал плечами.

— Он плетет паутину. Это хуже. Ты даже не сразу понимаешь, что уже влипла.

Он помолчал, потом добавил тише:

— Он не плохой человек, наверное. Но он привык получать то, что считает своим. Спокойно. Вежливо. Не оставляя вариантов.

— Ты говоришь так, будто он чудовище, — устало сказала я.

— Нет, — ответил Феликс. — Я говорю так, будто он опасен именно потому, что выглядит нормальным.

Я отвернулась к окну. За стеклом темнел двор, рабочие уже разъехались, только одна лампа освещала мокрую землю.

— А Данко, значит, не опасен? — спросила я тихо.

Феликс долго не отвечал.

— Данко опасен честно, — сказал он наконец. — Он не умеет притворяться. Если ему больно — он кричит. Если злится — рычит. С ним хотя бы все понятно.

Я усмехнулась. Криво.

— С ним всегда пропасть, — сказала я. — Шаг влево, шаг вправо — и все летит к черту.

— Зато ты знаешь, что шагаешь сама, — парировал Феликс. — А не потому что тебя аккуратно подтолкнули.

Он посмотрел на меня внимательнее.

— Ты собираешься переспать с Матвеем, потому что хочешь быть с ним? — спросил он прямо. — Или назло Данко?

Я сжала пальцы.

— «Заречью» нужны его деньги, — сказала я.

Феликс в ужасе вытаращился на меня.

Как будто я только что призналась в чем-то таком, от чего у него под ногами поехал пол.

— Ты… ты сейчас серьезно? — переспросил он медленно. — Ты это вслух сказала?

— Феликс, не начинай, — устало ответила я. — Ты не понимаешь, насколько все…

— Нет, это ты не понимаешь, — резко перебил он. Голос сорвался, стал жестче. — Ты что, правда считаешь, что если он заплатит за крышу, то имеет право на тебя?

Я дернулась.

— Я так не говорила.

— А как это еще называется⁈ — он сделал шаг ко мне. — Ты сейчас стоишь и объясняешь мне, что тебе нужно лечь в постель с мужиком, потому что пансионату нужны деньги. Ева. Очнись.

Я почувствовала, как щеки начинают гореть.

— Это не так просто… Он предложил выйти за него…

— Прекрати, — оборвал он. — Называй как хочешь. Замуж или просто… Ты же не шлюха, — сказал он глухо. — Ты моя сестра, и моя сестра не шлюха. Ты не обязана расплачиваться собой за чертовы балки и черепицу.

Слова ударили больно. Грубо. Но не оскорбительно — отчаянно.

— Ты думаешь, мне легко? — сорвалась я. — Думаешь, я не чувствую, что делаю что-то… неправильное?

— Тогда не делай! — рявкнул он. — Матвей красиво говорит. Он так умеет. Но если он действительно любит тебя — он не будет ставить никаких условий. Условия — это мерзко, Ева.

Я отвернулась, сжимая кулаки.

— А если я не сделаю этого, — тихо сказала я, — мы потеряем «Заречье». У нас нет денег даже на ремонт. Я не говорю уже о страховке и остальном.

— Чушь, — резко ответил Феликс. — Ты не должна торговать собой, чтобы найти деньги.

Он подошел ближе, но не тронул.

— А чем тебя деньги Данко не устраивают? — вдруг спросил он.

Вот тут я обернулась. Резко, мгновенно.

— Что?

— Данко, — уверенно повторил брат. — Если ты собираешься переспать с мужчиной за деньги, то почему обязательно с Матвеем? Может, хотя бы с тем, кого любишь?

— Я его не…

Я осеклась, когда увидела скептический взгляд Феликса.

— Он убил папу. — Этот аргумент должен был отрезвить брата, но, вопреки ожиданиям, он только тяжело вздохнул:

— Он оборонялся. И ты это прекрасно знаешь. Даже Таня не считает, что он виновен в полной мере.

Я ушам не поверила.

— Мама никогда не говорила мне, что…

— Конечно, не говорила. Она вообще боится, что ты вот-вот сорвешься и сбежишь с ним. Но я думаю, лучше уж с ним, чем с Матвеем.

— Ты серьезно сейчас? Ты же всегда повторял за папой, что Данко — дикий зверь.

— Ну… он грубый, резкий, у него начисто отсутствует чувство такта. Но когда я говорил «зверь», я говорил это… без негатива. С уважением. Почему все считают, что быть животным — это плохо. Но они честные. Они следуют за собственными инстинктами. — Феликс горько усмехнулся. — И уж точно они не покупают женщину за починку крыши. Подумай, сестренка. Не будь дурой.

С этими словами он ушел, хотя я ожидала, что промывание мозгов будет длится до самой ночи.

Но Феликс, наверное, посчитал, что сказал достаточно.

Я поднялась по лестнице и наконец-то закрылась в своей спальне.

Сна не было ни в одном глазу.

Мне предстояло принять решение.