Глава 24 · Ева

Весь день я ходила как в тумане.

Слова Матвея — мягкие, осторожные, почти заботливые — звучали в голове снова и снова: «Я больше не готов ждать».

Он сказал это без нажима. Без приказа. С легкой улыбкой, будто речь шла о чем-то естественном, правильном. Как будто он просто обозначил дату встречи.

Завтра.

Это «завтра» тянулось, как веревка, на конце которой — петля.

Я знала, что могла отказаться. Формально — да. Никто не держал нож у моего горла.

Никто не запирал дверь.

Но был пансионат. Крыша. Мама с ее уставшими глазами. Рабочие, которые ждали аванс. Балки, которые могли рухнуть снова.

И был Матвей — уверенный, спокойный, готовый «решить вопрос».

Я решилась не потому, что хотела.

Я решилась, потому что подумала, что так будет правильно.

Правильно.

Слово резало.

Вечером я заперлась в своей комнате. Свет не включала — только настольную лампу. Она давала теплый, желтый круг на полу и на кровати.

Я открыла шкаф и долго смотрела на платья.

Нет, все это не подходит.

Наверное, нужна ночнушка.

У меня была одна, как раз кружевная, коротенькая.

Она не должна была говорить: «Я хочу».

Она должна была говорить: «Я решила».

Я расчесывала волосы медленно, до онемения пальцев. Сняла серьги. Потом снова надела — и снова сняла.

Губы горели.

Я поймала себя на том, что мечтаю о несбыточном.

Что Матвей застрянет где-то, что машина его сломается, что он забудет, что появятся неотложные дела… и он не придет.

А если бы я ждала Данко, я бы не сомневалась ни секунды.

Я ненавидела себя за эту мысль.

Ты взрослая. Ты приняла решение. Ты не можешь жить, как в восемнадцать. Ты не можешь каждый раз срываться в пропасть.

Я села на край кровати.

Руки лежали на коленях. Ладони холодные.

Я представила Матвея. Его аккуратные движения. Его пальцы — теплые, уверенные. Его голос — низкий, мягкий.

Он не будет грубым. Он не будет требовать. Он будет внимательным. Почти нежным.

И от этого становилось хуже.

Потому что тело куда охотнее отзывалось на другое.

На темные глаза. На жесткие ладони. На дыхание, которое становится тяжелым, когда я подхожу слишком близко.

На поцелуй в воде, от которого мир перестал существовать.

Я легла на спину и закрыла глаза.

Если я это сделаю, все закончится.

Если я это сделаю — Данко уйдет. Перестанет бороться. Перестанет смотреть на меня так, будто я его воздух.

Я упрямо стиснула зубы.

Пусть уйдет. Пусть перестанет. Так будет проще.

Но внутри шептало другое: нет, не уходи, пожалуйста, прости меня.

Время тянулось медленно.

Часы на стене тикали слишком громко.

Я встала, подошла к окну. Во дворе стемнело. Рабочие давно разошлись. Ветер шевелил ветви старой яблони.

Я положила ладонь на стекло.

— Пожалуйста… — прошептала я сама не зная кому.

«Пожалуйста» что?

Чтобы Матвей передумал?

Чтобы я передумала?

Чтобы случилось что-то, что снимет с меня ответственность?

Я услышала шаги в коридоре. Сердце дернулось.

Не его. Легкие. Быстрые. Кто-то прошел мимо.

Я закрыла глаза. Прислонилась виском к прохладному стеклу.

Легкие шаги смолкли, и через минуту их сменили другие — осторожные, тихие.

Руки стали влажными.

Тук.

Стук был негромким. Уверенным. Без нетерпения.

Я перестала дышать.

Еще один — чуть сильнее.

— Ева, — прозвучало за дверью.

Голос низкий.

Но не мягкий.

Не сладкий.

Горло сжалось.

Слезы сами подступили к глазам, прежде чем я успела их остановить.

Я медленно повернула ручку.

Дверь открылась.

На пороге стоял Данко.

Глаза — черные, напряженные. В них не было вопроса. Не было сомнения. Только что-то дикое. Решенное.

Я смотрела на него и понимала, что сейчас — именно сейчас — рухнет не только крыша «Заречья».

— Ты… — выдохнула я. — Что ты здесь?..

Слезы уже катились по щекам.

Я не знала, что собиралась сказать. «Уходи»? «Поздно»? «Ты не должен был»?

Но внутри поднималось только одно чувство — облегчение. Бешеное. Неприличное. Почти счастливое.

Он сделал шаг вперед. Дверь закрылась за его спиной.

Я стояла в нескольких шагах от него и вдруг поняла, что дрожу. Но не от страха.

— Ты не должен был приходить, — прошептала я, но голос предал меня. В нем не было убежденности.

— Скажи, что хочешь, чтобы я ушел, — тихо сказал Данко.

Я открыла рот.

И не смогла.

Потому что правда была слишком очевидной. Слишком обнаженной.

Он сделал шаг ко мне. Потом еще один. Я отступила — на автомате — и уперлась спиной в стену. Холод дерева прошелся по позвоночнику.

Рука Данко поднялась — медленно, как будто он давал мне время передумать — и остановилась в нескольких сантиметрах от моей щеки.

— Ева, — выдохнул он. И в этом имени было больше, чем в любом признании.

Я сама сократила расстояние.

Поцеловала первой.

Просто потому что больше не могла держать это внутри.

Его губы ответили мгновенно. Глубже. Жестче. Не грубо — но так, будто три года измотали его до смерти.

Я вцепилась в его рубашку. Ткань смялась под пальцами. Он притянул меня к себе — ладонь легла на талию, горячая, тяжелая. И я почувствовала, как внутри все вспыхивает.

В этом поцелуе не было спокойствия.

Только голод.

Я знала, что должна остановиться. Сказать хоть что-то разумное. Напомнить о Матвее. О том, что он вот-вот придет.

Но тело жило отдельно от разума.

Данко отстранился на секунду, только чтобы посмотреть на меня. Его дыхание было неровным. Глаза черные.

— Если ты сейчас скажешь «нет», я уйду, — произнес он хрипло.

Я покачала головой.

— Не уходи.

Он провел пальцами по моей шее — медленно, будто запоминал. Кожа отзывалась под каждым прикосновением. Я закрыла глаза и позволила себе не думать.

Его ладонь скользнула по спине, притягивая ближе. Я чувствовала тепло его тела, силу рук, напряжение мышц под тканью. Его твердую плоть под тканью джинсов. Все было слишком настоящим.

Он поцеловал меня снова — уже тише, глубже. Не рвал, а удерживал. Я чувствовала его дыхание, его сердцебиение, которое звучало в такт моему.

Я расстегнула пуговицы на его рубашке. Не торопясь. Пальцы дрожали, но я не останавливалась. Когда ткань разошлась, я коснулась ладонью его груди — и он резко вдохнул.

Шрам под моими пальцами был теплым. Живым. Я провела по нему осторожно — и Данко наклонился, уткнулся лбом мне в висок.

— Ты сводишь меня с ума, — прошептал он.

Я не ответила. Просто притянула его ближе.

Мы двигались медленно, будто боялись спугнуть момент. Он снял с меня ночнушку аккуратно, почти бережно, словно я могла рассыпаться. Ткань упала на пол.

Воздух коснулся кожи — прохладный. Его руки — горячие — накрыли мои плечи, спину, талию.

Когда Данко поднял меня на руки, это было так естественно. Как будто именно так все и должно было случиться. Он положил меня на кровать осторожно, не отрывая взгляда.

Я смотрела на него — и не видела в нем угрозы. Только отчаянную любовь. И ненависть к миру, который три года держал нас вдали друг от друга.

Он наклонился ко мне, целуя шею, плечи, ключицы — медленно, будто читая меня заново. Я выгнулась под его губами, не стесняясь собственного желания.

Я хотела его.

Не из упрямства. Не назло Матвею.

А потому что это был Данко. Разве нужны еще объяснения?

Усевшись на колени между моих ног, он рывком стянул свою рубашку — и сразу замер, словно только сейчас осознал, насколько мы близко подошли к грани.

Я протянула руку первой. Коснулась его плеча, груди, почувствовала под ладонью напряжение, живое тепло. Он закрыл глаза на секунду, будто собирался с силами, а потом накрыл мою руку своей — не убирая, наоборот, прижимая сильнее.

— Ева… — выдохнул он так, словно это было не имя, а просьба.

Я потянулась к нему, и он сразу накрыл меня собой. Его лоб коснулся моего, дыхание смешалось с моим, и в этой близости вдруг стало тихо. Не снаружи — внутри.

Он целовал меня уже иначе. Медленнее. Глубже. Без спешки, без ярости. Как будто хотел запомнить каждую секунду, каждую мою реакцию. Его ладони скользили по моим бокам, спине, останавливались, снова двигались — осторожно, будто он все время проверял: можно ли еще.

Я отвечала так же — не торопясь. Принимая. Позволяя. Мне не хотелось прятаться, не хотелось быть правильной или сильной. Я просто была рядом с ним — настоящая, уставшая, живая.

В какой-то момент я поняла, что больше не думаю о завтрашнем дне. О Матвее. О крыше. О письме. Все это будто отступило, растворилось за стенами этой комнаты. Осталось только ощущение — что меня держат, выбирают, не отпускают.

Я закрыла глаза, почувствовала, как Данко на несколько секунд отстранился, услышала, как взякнула пряжка ремня, звук «молнии» и шуршание ткани.

А потом он вернулся. Обнаженный и пылающий.

— Я так скучал, — сказал он тихо. Не обвиняя. Не требуя. Просто признавая.

У меня защипало глаза. Я обняла его за шею, прижалась ближе, пряча лицо у него на плече.

— Я тоже, — призналась я так же тихо.

Мимолетная боль была ничем по сравнению с удовольствием от его близости.

Мы двигались вместе — не торопясь, будто время вдруг стало податливым. В этом не было ни демонстрации, ни доказательства. Только желание быть рядом. Совпасть. Ненадолго забыть, что мир снаружи обязательно напомнит о себе.

Когда Данко наконец лег рядом, притянув меня к себе, я слушала его сердце — ровное, сильное. Его рука лежала у меня на талии, пальцы иногда едва заметно сжимались, словно он проверял, здесь ли я.

Я была здесь.

И знала: какой бы ни был завтрашний день, эту ночь у нас уже не отнять.