Глава 25 · Данко

Я ушел, пока не рассвело.

Не потому что хотел сбежать — потому что так было правильно. Мы это знали оба. В Чернорецке стены умеют слушать, окна — видеть, а люди — додумывать быстрее, чем понимают. Никто не должен был видеть, как я выхожу из комнаты Евы рано утром.

Утро было сырое, тихое. Туман стелился низко, будто нарочно скрывал следы. Я шел медленно, не торопясь, и в каждом шаге еще жило то, что мы пережили.

Ночь была длинной.

Не безумной — настоящей.

Мы любили друг друга так, как любят после долгой разлуки: без спешки, но жадно. Сначала — как будто боялись спугнуть. Потом — так, словно времени больше не существует. И под утро — уже спокойно, почти нежно, будто мир наконец позволил нам быть рядом.

Трижды. Каждый раз по-разному.

Я помнил дыхание Евы, когда она засыпала у меня на груди. Помнил, как ее пальцы лениво водили по моей руке, будто проверяя — я настоящий или снова сон. Помнил, как она среди ночи прижалась ближе и прошептала мое имя — тихо, без просьбы.

А под утро Ева поцеловала меня первой.

Не страстно. По-домашнему.

— Иди, — сказала она почти шепотом. — Потом подумаем, как мне теперь смотреть матери в глаза.

Я не хотел. Но кивнул.

В ее голосе не было вины, только легкое волнение.

Мы договорились молчать.

Пока — молчать.

Потому что Демон… он не допустит. Он не простил Знаменским обиду. Он не простил Василису, хотя всю жизнь любил только ее.

И мать Евы — тоже не простит. Она уверена, что потеряла мужа из-за меня. Из-за того, что я люблю Еву. Татьяна Вершинина не должна ни о чем узнать, пока мы с Евой не поженимся.

Правда иногда должна полежать в темноте, чтобы не умереть сразу.

Я уходил тихо, одевался в полумраке, стараясь не шуметь. Ева смотрела на меня из-под ресниц — спокойно, внимательно, как будто запоминала.

— Все будет хорошо, — сказал я.

Она не ответила. Только кивнула.

Сейчас, идя по дороге, я чувствовал странное спокойствие.

Как будто вся моя жизнь была прожита только ради этого момента.

Я свернул к конюшне, не раздумывая.

Ноги сами знали дорогу. Как будто тело решило за меня, куда идти дальше, чтобы не расплескать это странное, хрупкое счастье. В конюшне было прохладно и темно, пахло сеном, лошадьми и утренней влагой. Тихо. Почти свято.

Вороной фыркнул, едва я подошел. Узнал. Потянулся мордой, ткнулся в плечо — тяжело, по-хозяйски. Я провел ладонью по его шее, по теплой, живой мышце.

— Поедем, — сказал я тихо. — Нам надо проветриться.

Он понял.

Седлал я быстро, привычно, почти не думая. Ремни, подпруга, седло — все на своих местах, как и должно быть в мире, где хотя бы что-то подчиняется порядку. Когда я вывел его наружу, небо уже начинало светлеть — не рассвет еще, только намек. Серый, прозрачный свет, в котором все выглядит честнее, чем днем.

Мы пошли сначала шагом, потом я дал ему волю.

Вороной рванул, как будто ждал этого с той же нетерпеливой радостью, что и я. Воздух хлестал в лицо, трава под копытами шуршала, туман рвался и таял. Поля распахивались перед нами — широкие, пустые, бесконечные. Здесь не было ни Демона, ни Матвея, ни разговоров, ни стен с ушами. Только земля, небо и галоп.

Я смеялся — впервые за долгое время. Не громко, не истерично. Просто потому, что внутри было слишком много жизни.

Мы уехали далеко. Туда, где дорога превращалась в колею, а колея — просто в след.

Там я остановил Вороного, спешился, снял уздечку и отпустил его пастись. Он сразу ушел в сторону, пофыркивая, щипля высокую траву.

Я лег.

Прямо так, на землю, раскинув руки, чувствуя, как холодная, еще ночная трава щекочет кожу. Надо мной было небо — высокое, светлеющее, без единого обещания и без угроз.

И там, в тишине, ко мне пришли мысли.

Не тревожные. Не рваные.

Я представлял Еву — не в страхе, не в разрыве, а спокойную. Представлял, как мы не прячемся. Как она смеется, не оглядываясь. Как «Заречье» стоит на прежнем месте.

Как Демон молчит — не потому что побежден, а потому что больше не нужно воевать.

Как ее мать смотрит на меня не с ненавистью, а с усталой, поздней надеждой.

Я думал о доме. Небольшом, не больно-то роскошном — но нашем. О вечерах. О простых вещах: чай, теплый свет, ее шаги за спиной. О том, что просыпаться рядом — это не роскошь, а право, за которое я готов драться.

И впервые за долгое время будущее не пугало.

Оно было возможным.

Трава шумела тихо, Вороной фыркал неподалеку, солнце медленно поднималось. Я закрыл глаза — ненадолго, просто чтобы перевести дыхание.

И уснул.

Спокойно. Глубоко.

Как человек, который наконец нашел место, где можно лечь и не ждать удара.

Проснулся я нескоро и чувствовал себя хорошо выспавшимся.

Солнце уже ушло. Небо стало густым, синевато-лиловым, с тонкой полосой огня на западе. Трава вокруг потемнела, напиталась вечерней влагой. Вороной стоял неподалеку, подняв голову, и смотрел на меня так, будто удивлялся — как можно было так вырубиться.

Я сел медленно. Тело ныло. Не от боли — от усталости, которая копилась годами. Я вдруг понял, насколько вымотан. Не этой ночью — хотя и ею тоже. Не последними днями — хотя они были как излом. А вообще.

Три года без нее.

Три года держать себя в узде, глушить память, жить так, будто сердце — просто орган, а не источник боли.

И эта ночь… она не просто вернула Еву. Она вернула меня самого. А значит — забрала последние силы, которые держали меня в состоянии «терпимо».

Я провел ладонями по лицу, вдохнул влажный воздух.

— Поехали домой, — сказал я Вороному тихо.

Он подошел сам. Я накинул уздечку, сел в седло и мы двинулись обратно — уже без утреннего бешенства, спокойным, длинным галопом.

Чем ближе к Чернорецку, тем сильнее беспокойство. Сначала — легкое. Потом — плотное, как ком под ребрами.

Вечером город дышит иначе. Я знал этот воздух. Знал, как пахнет тревога.

Когда показались первые огни, я притормозил.

И увидел.

У моего дома стояли машины. Не одна. Две. Белые. Синие проблески на крыше уже не мигали, но были включены габариты. Рядом — люди. Тени в форме. Сигаретный дым в воздухе.

Сердце ударило резко.

Я спешился за углом, оставил Вороного в тени старых тополей и пошел пешком, стараясь не попадать под свет фонарей.

Голоса доносились обрывками.

— … с утра его никто не видел…

— … соседи говорят, ночью кто-то был…

— … угрожал при свидетелях, да. Прямо на скалах…

— … двоюродный брат. Они терпеть друг друга не могли… Цапались из-за бабы… Надо к ней тоже съездить.

Слова складывались быстрее, чем я хотел.

Матвей.

Мертв.

Мозг заработал на пределе.

Я не был рад. Я не был разбит. Я просто знал, что если мой брат мертв, значит, меня уже ищут. Что я — самый первый и самый очевидный подозреваемый.

Я угрожал ему. На людях. При Феликсе. При спасателях. Я сказал, что он пожалеет. Что я перестану быть добрым. Что это предупреждение.

И если Матвей действительно мертв…

Для полиции это легче всего. Старые счеты. Горячая голова. Свидетели.

Я стоял в тени и слушал.

— … с утра нашли… в машине… за городом…

— … следы борьбы…

— … Суворов где?

— … никто не видел со вчерашнего дня…

Кто-то выдохнул:

— Сбежал, значит.

Я почувствовал, как внутри что-то холодеет. Не паника. Четкое понимание.

Если я сейчас выйду — меня возьмут. И дальше все пойдет по самому удобному для всех сценарию.

Убийца отца Евы стал убийцей ее жениха.

Красиво. Замкнуто. Логично.

Слишком логично.

Данко Суворов убирает со своего пути препятствия.

Я отошел назад, в темноту, не издавая ни звука. Шаг за шагом, пока свет фонарей не перестал касаться ботинок.

Я не убивал Матвея.

И знал это так же точно, как знал, что ночью был с Евой.

Если я исчезну — подозрение станет уверенностью.

Если останусь — меня закроют, а ей скажут, что я сбежал, потому что виноват.

В этой игре ходов у меня немного.

Я повернулся к Вороному, схватил поводья.

Если я должен исчезнуть — то не один.

Ева не останется здесь одна, среди слухов, полиции и людей, которые будут шептаться: «Ну конечно, это из-за нее погибло уже два человека».

Мы договорились молчать о ночи.

Если Матвей погиб этой ночью, это молчание может стать приговором.

Я вскочил в седло.

Вороной почувствовал напряжение. Рванул с места.

По дороге к пансионату мысли работали быстро, холодно.

Кто мог это сделать?

Кому выгодно?

Демон? Нет. Дед не тронул бы свою плоть и кровь. Матвей ему был нужен — живой.

Тогда кто?

Тот, кто хочет убрать Матвея — и заодно убрать меня.

Двух зайцев одним выстрелом.

Я мчался и думал о Еве.

О том, как она проснулась утром. О том, как ее губы коснулись моих. О том, как она сказала: «Потом подумаем».

Потом наступило быстрее, чем мы ожидали.

Когда показались огни «Заречья», я сбавил ход. В пансионате было светло. Постояльцы начали просыпаться и спускаться на завтрак.

Я остановился за садом, в тени старых яблонь. Соскочил с седла.

Если полиция придет сюда — они будут искать Еву, чтобы она дала показания.

Если они уже здесь — это опасно. Но я не мог уехать без нее.

И сдаться не мог, потому что доказывать свою невиновность лучше с развязанными руками.

Я обошел крыльцо, зашел через служебный вход.

Коридор был пуст. Вдалеке кто-то говорил — тихо, нервно. Пахло сыростью, деревом и чем-то еще — тревогой.

Я поднялся по лестнице, стараясь не шуметь. Сердце билось ровно, но слишком громко для тишины этого дома.

Дверь Евы была приоткрыта.

Я толкнул ее осторожно — и шагнул внутрь.

Ева стояла у окна. Бледная. Руки сцеплены перед собой так крепко, что побелели костяшки. Она обернулась мгновенно — и в ее глазах на секунду мелькнуло облегчение. Потом — страх.

Я сделал шаг.

— Ева…

— Закрой дверь, — раздался чужой голос.

Я не сразу понял, откуда он.

Феликс стоял в тени у стены. В гражданском, но с кобурой на поясе. В руке — табельный пистолет. Он держал его не у лица, не театрально. Низко. Но направленным на меня.

— Закрой, — повторил он тихо.

Я потянул дверь и аккуратно, без резкого щелчка, прикрыл ее. Замок щелкнул глухо.

Комната стала тесной.

Феликс не сводил с меня взгляда. В нем не было истерики.

— Ты предсказуем, Суворов. Увидел наших у своего дома и сразу метнулся сюда, а? — заговорил он, прищурившись. — Не подумал, что здесь тебя будут искать в первую очередь?

Тишина повисла, тяжелая, вязкая.

Я посмотрел на Еву.

Несмело. Почти виновато. Опасаясь лишь одного — что в ее глазах я увижу обвинение и недоверие.

Но там не было сомнения.

Феликс наблюдал за нами обоими.

— Тело Матвея нашли в машине, — продолжил он. — На границе города. Похоже, он убегал. Следы борьбы. Удар по голове. Потом… — он запнулся на секунду, — потом контрольный.

Он говорил, как полицейский. Сухо. По делу.

Я почувствовал, как холод поднимается от позвоночника к затылку.

— Ты угрожал ему, — сказал Феликс, обращаясь ко мне. — В моем присутствии, между прочим. Ты сказал, что это предупреждение. Что перестанешь быть добрым.

— Я помню, что говорил, — ответил я.

Голос вышел ровным. Чужим.

— И тут… твоего брата находят с пулей в башке, — добавил он.

— Я этого не делал. У меня даже оружия нет. Я его держать не умею, — почти издевательски возразил я.

Феликс перевел взгляд на сестру.

И вдруг — очень медленно — опустил пистолет.

Не убрал. Просто опустил.

— Я знаю, что это не ты, — сказал он.

Я не сразу понял. Но не знал, как сформулировать вопрос.

— Наш эксперт прикинул время смерти. С двух ночи до пяти утра. Смерть наступила недавно, так что разброс небольшой. Ева мне все рассказала, — продолжил Феликс. — Ты все это время был здесь.

Я резко повернулся к ней.

Она стояла прямо. Не опуская глаз.

— Я сказал ему, — тихо добавила она. — Потому что это твое… алиби.

Феликс провел ладонью по лицу.

— Раз вы были вместе… — он выдохнул, — значит, это не ты. Но кто?

Я не знал, имею ли право чувствовать облегчение.

— Я бессилен, — сказал Феликс. И в этот раз в голосе появилась усталость. — Я не смогу защитить тебя, Данко. Отец Матвея рвет и мечет. Он уже в управлении. Давит. Требует ареста. Требует наказать убийцу сына. А ты — прямо-таки сам идешь в руки. И мое начальство уже потирает лапы.

— Но я скажу, что Данко был со мной, — твердо сказала Ева, нахмурившись. Она подошла ко мне и взяла за руку.

— Тебе не поверят, сестренка.

— Почему? — резко спросил я.

— Потому что история с нашим отцом, — он кивнул на Еву, — до сих пор не закрыта в головах людей. Все уверены, что тогда дело замяли. Что ты вышел сухим из воды. Что Ева тебя покрывала. Что твоя семья все уладила. Что нам отвалили денег, чтобы молчали, и именно на них пансионат существовал последние годы.

Он говорил жестко, но без злости.

Ева вздрогнула.

— Это бред, — прошептала она.

— Это Чернорецк, — отрезал Феликс. — Что ты как маленькая.

Он снова посмотрел на меня.

Я почувствовал, как во мне поднимается злость.

— Значит, мне нужно исчезнуть, — сказал я.

— Если ты исчезнешь, — резко ответил Феликс, — это будет признанием вины.

— Если я останусь, — парировал я, — меня закроют.

— Да.

Честно. Без прикрас.

— Я не дам тебя посадить, — сказала Ева тихо.

Феликс качнул головой.

— Бесполезно. В головах местных вы — единое целое. Уже очень давно.

Для меня это прозвучало почти торжественно.

— Единственный способ избежать ареста Данко — найти настоящего убийцу, и очень быстро. А пока, — он посмотрел прямо на меня, — тебе надо исчезнуть отсюда.

— Нет, — прошептала Ева, вцепившись в меня еще крепче. — Я не хочу… Я не отпущу его.

Феликс ругнулся себе под нос.

— Тогда уезжай с ним, — прошипел он решительно. — Твою маму это уничтожит, но я… постараюсь ей все объяснить. Бегите вдвоем. В одном ты права, сестренка, покоя тебе тут не будет. Когда все узнают…

— Тогда решено, — произнес я. — Уходим сейчас же.

— Нет, стой, — отрывисто сказал Феликс. — На твоей машине нельзя, номера уже в розыске. — Он прикусил нижнюю губу, как будто принимал очень важное и тяжелое решение, а потом объявил: — Я сам вас отвезу. До границы области. А оттуда… уже сами.

Я посмотрел на него, не веря своим ушам. А потом протянул ему руку:

— Спасибо.