Глава 26 · Ева

Даже по прошествии полугода я время от времени вспоминаю разговор с братом.

Феликс пробрался в пансионат как будто тайком. Как если бы его не должны были видеть. Он был сосредоточенным, встревоженным и постоянно хватался за телефон.

Когда он рассказал, что случилось с Матвеем, мое сердце дало перебой.

Мы с братом думали об одном и том же.

Преступник в наших головах уже был известен.

Но я не позволила себе сразу поверить в это.

Не позволила себе думать, что всю ночь занималась любовью с убийцей, который устранил соперника таким… страшным и грязным способом. Физически.

Феликс хмуро посмотрел на меня:

«Ты же знаешь, кто это сделал».

Это был не вопрос.

«Когда это произошло?» — быстро спросила я, по-детски скрестив пальцы за спиной.

«Сегодня ночью».

«Ночью? Во сколько Феликс?» — в душе появился проблеск надежды.

«С двух до пяти».

Боже, спасибо. Спасибо тебе.

«Точно? Прям точно? Не раньше? И не позже?»

Он повторил.

Я спросила в третий раз, уже понимая, что выгляжу странно, но остановиться не могла.

«А если эксперт ошибся?»

Феликс посмотрел на меня внимательно, как в детстве, когда подозревал, что я нашкодила.

«Ева. Эксперт уверен. Диапазон узкий. Труп, конечно, изуродован до неузнаваемости, но он свежий. Ошибки быть не может. В таких вещах нельзя ошибаться».

Я выдохнула и опустилась на кровать.

Брат заметил, как изменилось мое лицо.

И тогда я рассказала, наплевав на совесть и приличия. Призналась, что отдалась Данко, не раздумывая. Сказала, как я обрадовалась, что пришел он, а не Матвей.

«Данко не мог его убить, Феликс, — прошептала я, глядя ему в глаза. — Он все это время был со мной».

«Точно? — прищурился брат. — С двух до пяти? Никуда не отлучался? Может, ты заснула…»

«Мы не спали, — грубо перебила я, и брови Феликса поползли вверх. — Ну что ты так смотришь? Мы не спали ни минуты. Он пришел сразу после полуночи, а ушел… около половины шестого».

«Но это означает…»

«Это не Данко! — я чуть не расплакалась от облегчения. — Не Данко убил Матвея. Он не убийца!»

Эта мысль просто повисла где-то рядом, холодная, неудобная и… светлая.

Феликс продолжал говорить: про следствие, про давление, про отца Матвея, про то, что все будет грязно и долго. Я слушала, кивала, задавала какие-то вопросы — но внутри все время возвращалась к одному и тому же.

Если Данко не убивал Матвея, но при этом все уверены, что убил… то откуда я могу точно знать, что он убил отца?

Я не видела этого своими глазами, а когда очнулась, Данко был без сознания.

Как же он убил отца, если был без сознания?

Сначала убил, а потом лишился чувств?

Как-то… не верится.

Я три года жила с этим фактом. Я строила свою жизнь вокруг убеждения, что Данко — папин убийца, и что любовь к нему — моя вина, мой грех, моя слабость. Это объясняло все: мою ненависть, мою боль, мой страх быть рядом с ним.

А если это был самообман?

Что, если я просто поверила в то, что мне много раз повторили?

Мне стало страшно от самой возможности так думать. Будто я предаю память отца. Будто стираю границу, за которой мне было хоть что-то понятно.

Но назад дороги не было. Моя уверенность в том, что я знаю правду, вдруг треснула и угрожающе покачнулась.

В те минуты я знала только одно — я не хочу больше быть с Данко порознь.

Я не отпущу его одного, куда бы он ни отправился.

Феликс отвез нас к границе области тем же вечером.

Я почти не помню дорогу. Помню только, как он молчал. Как его пальцы сжимали руль. Как в зеркале заднего вида я ловила его взгляд — виноватый, злой, беспомощный.

— В ближайшее время меня отстранят от дела, — сказал он мне перед тем, как нас высадить. — Как только выяснится, что ты сбежала с ним.

Данко кивнул. Я тоже.

— Это не значит, что я буду сидеть сложа руки, — продолжил брат. — Но мои возможности не безграничны. А частные расследования… не поощряются. Поэтому если у вас появятся идеи, кто мог это сделать… Но сейчас главное — спрятаться.

Мы обнялись.

Данко внимательно осмотрелся. позже я поняла — проверял, нет ли камер.

Их не было. Феликс ведь тоже не первый год работал в полиции.

Мы остались на пустой трассе.

С одной сумкой.

С документами, которые Феликс успел организовать за несколько часов.

Потом были пересадки.

Автобус до соседнего города.

Старый поезд, в котором пахло пылью и чужими куртками.

Еще автобус.

Потом попутка.

Мы меняли машины, будто за нами гнались.

Возможно, так и было.

Мы не держались за руки в общественных местах. Не называли друг друга по именам. Данко постригся короче, чем обычно. Я перекрасила волосы в темно-русый.

Мы осели далеко. За сотни километров от Чернорецка.

Небольшой город, где нас никто не знал.

Дом на окраине — старый, но в общем-то уютный. Только пол скрипел местами.

Данко устроился к местному бизнесмену. Работал в его огромном особняке и за садовника, и за конюха, и за грузчика. Я — в небольшую кофейню, но Данко настоял, чтобы я предупредила хозяйку о скором уходе.

Я признала, что он прав. Не работать же до самых…

В дверь постучали.

Мы жили тихо.

Иногда ночью я просыпалась и слушала дыхание Данко. Проверяла, что он рядом. Что он настоящий.

Гости к нам не ходили. Мы не заводили друзей, не заказывали доставку, не вызывали никаких мастеров.

Именно поэтому стук в дверь означал угрозу.

Данко позвонил днем и сказал, что задержится, так что я была одна.

Я метнулась на кухню и схватила со стола нож, которым резала овощи.

На цыпочках подошла к двери.

В нее ударили с такой силой, что петли дрогнули, а с потолка посыпалась старая побелка.

Нож в руке стал скользким от пота.

Еще удар.

— Открывай! — мужской голос. Глухой, злой.

Я понимала, что если не открою — дверь все равно вынесут. Дом старый. Замок — условность.

Третий удар был сильнее предыдущих. Дерево треснуло.

Я отступила на шаг и, не помня себя, повернула ключ.

Дверь распахнулась сама — от следующего толчка.

На пороге стоял Евгений Суворов. Отец Матвея.

За полгода он будто постарел лет на десять. Лицо осунулось, щеки провалились, глаза — красные, воспаленные, но при этом холодные. Очень холодные.

Рядом с ним — крепкий мужик лет сорока, широкоплечий, с короткой стрижкой и тяжелыми кулаками. Похож на вышибалу или бандита.

Евгений оглядел меня сверху вниз.

— А вот и наша цыпочка, — сказал он негромко. — Думали, не найду вас?

Сердце билось так, что, казалось, выскочит. Я машинально прикрыла живот свободной рукой.

— Где Данко? — спросил он.

Я сжала нож за спиной так сильно, что пальцы онемели.

— Его нет, — ответила я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Евгений усмехнулся.

— Конечно, нет. Он всегда так. Прячется за чужими спинами.

— Он… не убивал Матвея, — сказала я быстро. — Вы это знаете. Вы же понимаете.

Он резко шагнул в дом. Я отступила, споткнувшись о порог. Крепкий мужик вошел следом и аккуратно закрыл дверь.

— Знаю? — переспросил Евгений тихо. — Ты серьезно думаешь, что я в это поверю? Отец поднял этого ублюдка из грязи, и чем он отплатил? Порешил собственного брата, чтобы завладеть всеми бабками. И тобой. Хотя ценности ты, конечно, не представляешь, — брезгливо добавил он, окинув меня взглядом с ног до головы.

Он приблизился почти вплотную. От него пахло табаком и духами.

— Мой сын лежит в земле. Мой единственный сын, — процедил он. — И мне плевать, что ты тут лопочешь. Данко угрожал ему. При свидетелях. Орал, что предупреждение последнее.

— Он был со мной, — выдохнула я.

Евгений замер.

— Что?

— В ту ночь. Он был со мной. Всю ночь. Он не мог…

Я осеклась.

Его лицо стало еще жестче.

— Вот как, — произнес он медленно. — Значит, ты его алиби.

— Это правда.

Евгений усмехнулся — без веселья.

— Конечно. Ты его всегда покрывала. И с Вершининым, и сейчас, с моим сыном. Твой ненаглядный — убийца.

— Я не покрываю! — почти закричала я. — Он не убивал!

Евгений повернулся к своему спутнику.

— Видишь? — сказал он спокойно. — Дикарь-то думает, что ему все с рук сошло. — Дом заимел. Жену завел, — он мимоходом бросил взгляд на мою правую руку. — Даже бабу у моего сына украл, ничего своего.

Он посмотрел на меня так, будто я уже не человек.

Я почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота.

— Он не делал этого, — повторила я.

Евгений вдруг стал очень тихим.

— Знаешь, что самое страшное? — спросил он. — Не сама смерть. Самое страшное — пустота после. Когда заходишь в его комнату, а там тишина. Когда его мать ночью просыпается и зовет его по имени.

Он повернулся к крепкому мужику.

— Убей ее, — сказал он буднично. — Оставим племянничку сюрприз. Пусть испытает то же, что мы с Ритой.

У меня будто перестало биться сердце.

Я даже не закричала.

Мужик посмотрел сначала на меня, потом на Евгения. Его лицо напряглось.

— Ты чего, Жень, — сказал он резко. — Я беременную бабу не грохну. Это большой грех.

В комнате повисла тишина.

Евгений медленно повернул голову.

— Ты шутишь сейчас, я надеюсь? Какой грех, идиот? Ты скольких людей на тот свет отправил?..

Мужик помотал головой.

— Так то гниды были, — серьезно объяснил он. — Другое дело. А на это я не подписывался.

У меня перехватило дыхание.

Малыш словно почувствовал, что речь идет о нем, и легонько пнул меня.

Я переместила ладонь на то место, где была его ножка.

Если врач не ошибся со сроками, мы с Данко зачали его в нашу первую ночь. Или почти сразу после нее.

Данко уже мечтал, как будет учить его ездить верхом. Хотя мы еще даже не знали, кто родится.

Но его это не смущало. «Я и девочку научу», — с улыбкой обещал он.

Евгений перевел взгляд на меня — ниже, на живот. Как будто до этого не замечал его. Хотя не заметить было невозможно. Седьмой месяц.

— Без разговоров, Жень, — повторил мужик, поднимая руки. — Давай этого твоего дождемся. Его и грохнем. Он не пикнет. У него же баба с дитем.

Евгений долго смотрел на меня. В его глазах кипела ненависть — и что-то еще. Боль. Старая, рваная.

— Сделаем по-другому, — жутко ухмыльнулся он. — Ты поедешь с нами, принцесса. И давай без глупостей. Ты сейчас не в том положении, чтобы сопротивляться. А когда муженек за тобой явится, я добьюсь, чтобы его взяли при всем народе и дали пожизненное. Так даже лучше. И твой щенок будет знать, что его папаша — на нарах. И весь город.

С этими словами он дал знак своему псу, и тот крепко взял меня чуть повыше локтя.

Я могла закричать, но наш дом стоял на отшибе. Мы специально такой искали. А если попробую вырваться, могу навредить малышу.

Я молила Бога, чтобы Данко догадался, что произошло — и не смел возвращаться с Чернорецк. А я… как-нибудь сбегу. И вернусь к нему.