Глава 27 · Ева

Когда мы уезжали из Чернорецка, я металась по комнате в поисках какой-то коробки, куда можно сложить документы и деньги.

И мне под руку попалась та самая шкатулка, которую нашла тетя Вася после обрушения крыши.

Она была удобной, плоской, небольшой.

Я по сей день ходила с ней в поликлинику.

Пока меня везли в машине с затонированными стеклами, и я пыталась унять бешено бьющееся сердце, пальцы сами нащупали эту коробку в кармане куртки, которую мне разрешили накинуть, прежде чем вытащить из дома.

Я гладила живот и приговаривала про себя:

Все будет хорошо, милый, все будет хорошо, папа нас найдет.

И тут же одергивала себя: нет, Данко не должен меня искать, иначе попадет прямо в расставленную ловушку.

За окном уже стемнело: сначала мир потерял цвет, потом контуры, а потом осталось только движение фар и отражение моего лица в стекле.

Мотор гудел монотонно. Водитель смотрел прямо перед собой, будто дороги не существовало — только маршрут. Евгений молчал. Иногда он шевелился, меняя положение, и тогда кожаное сиденье тихо скрипело. Этот звук раздражал больше всего.

Я закрыла глаза.

И сразу представила Данко.

Как он возвращается домой.

Как идет по тропинке — усталый, спокойный, с тем редким выражением лица, которое бывает у него в те моменты, когда он счастлив. Я видела это выражение сегодня утром. Видела, как он уходил — неохотно, но зная, что вечером мы снова увидимся.

Он толкает дверь.

Она не поддается.

Он толкает сильнее.

И тогда видит — косяк выломан. Замок сорван. Дверь висит криво, будто ее били ногой.

Я представила, как у него в этот момент меняется взгляд.

Испуг. Растерянность. Холод.

Он заходит внутрь. Медленно. Оглядывается — и сразу понимает: здесь были гости.

Идет дальше. Комната. Стол. Стул, отодвинутый не так, как обычно. След грязи на полу. Что-то опрокинутое.

И тишина.

Та самая, неправильная тишина, от которой в животе появляется пустота.

Данко идет быстрее. Уже не скрываясь. Проверяет спальню — пусто. Окно. Шторы. Ни следа.

И тогда он понимает.

Что со мной что-то случилось.

Я представила, как он стоит посреди комнаты и перебирает в голове варианты.

Кто и куда мог меня увезти.

Наверняка он догадался быстро.

Или нет?..

Я не знала, что лучше.

Машина свернула с трассы уже в полной темноте.

Я узнала место, только когда показались знакомые холмы и редкие огни, расставленные так, как умеют только здесь, в Чернорецке: не для красоты, а чтобы было видно, кто едет и куда. Земля Демона. Я редко бывала в этой части города.

Но тут вдалеке показался его коттедж.

Мы до него не доехали, остановились около дома, который раньше принадлежал Матвею, а сейчас, надо полагать, достался Евгению.

Дом стоял чуть в стороне от основной дороги. Аккуратный, ухоженный, слишком новый для этого места. Как костюм, который надели на неотесанного деревенского мужика.

Открылись автоматические ворота.

Высокие. Не перелезешь с животом.

Меня вывели из машины без грубости, но и без иллюзий. Руку держали чуть выше локтя — не больно, но так, чтобы я понимала: улизнуть не получится. Я шла сама. Шла медленно, стараясь запомнить все: сколько ступенек, где свет, где тень, как пахнет двор.

Внутри было относительно тихо.

Где-то работал холодильник, тикали часы.

Комната оказалась на втором этаже. Просторная. Чужая. Слишком аккуратная. Кровать с темным покрывалом, стол, кресло у окна. Окно — большое. Слишком большое.

— Как думаешь, сколько времени понадобится нашему зверенышу, чтобы прискакать сюда? — издевательски спросил Евгений. — От этого зависит, как долго тебе придется здесь просидеть.

Он остановился в дверях, повернулся наконец и посмотрел на меня внимательно, с той пустотой в глазах, которая появляется у людей, переживших горе и решивших, что теперь им все позволено.

— Он не придет. Не надейтесь.

— Ну-ну. Да он всю жизнь только и делает, что увивается за тобой. Не придет он…

Дверь закрылась. Щелкнул замок.

Я осталась одна.

Первой мыслью было окно. Я подошла почти сразу, отдернула штору. Внизу — темный двор, камни, гравий, редкие фонари. Высоко. Слишком высоко. Даже если бы я не была беременна — риск. А сейчас… я положила ладонь на живот и сразу отступила подальше.

Нет.

Я села на кровать, потом встала, потом снова села. Сердце билось неровно, но голова работала удивительно ясно. Паника не помогла бы. Крики — тоже.

Так прошло какое-то время. Спать я не могла.

Во дворе послышался звук отъезжающей машины. Наверное, Евгений отправился по своим делам.

Щелкнула ручка.

Вошел тот самый мужик. Крепкий, приземистый, с лицом человека, который привык выполнять приказы и не задавать вопросов. Он поставил на стол стакан воды.

— Еду потом принесут, — буркнул он.

— Спасибо, — сказала я и поймала его взгляд. Задержала на секунду дольше, чем нужно. — Можно еще подушку? Мне… тяжело сидеть.

Он вздохнул, но вышел. Вернулся быстро. Подушку протянул, не заходя глубоко в комнату.

Я взяла ее обеими руками.

— Спасибо, — повторила я. — Правда.

Он развернулся, чтобы уйти.

И тогда я ударила.

Подушкой — по затылку, резко, со всей силы, вкладывая в этот удар страх, злость, отчаяние. Навредить я ему таким образом не могла, но этот маневр дал мне секунду времени. Я схватила со стола тяжелую настольную лампу, которую заранее туда переставила с тумбочки, и ударила еще раз, сбоку, по виску.

Он покачнулся и рухнул почти сразу.

Я стояла над ним, задыхаясь, с лампой в руках, и несколько секунд просто смотрела, не веря, что получилось. Потом отбросила ее, наклонилась, проверила пульс. Есть. Жив. Слава Богу.

Я схватила куртку и закрыла за собой дверь. Шла по коридору быстро. Лестница. Я свернула в сторону, нашла служебный выход, который заметила еще по дороге наверх.

Ночь ударила в лицо холодом.

Я бежала не оглядываясь, насколько позволял живот. Поддерживала его рукой, гладила.

Через двор. Через калитку, которая, к счастью, открывалась изнутри одной кнопкой. Дальше — по тропинке, вниз, туда, где начинались старые земли.

К Демону.

К деду Данко. К возлюбленному тети Васи.

Если кто и сможет остановить своего сына, то это он.

Да, он ненавидит меня. Он наверняка думает, что я испортила его внука, не позволила ему стать жестоким и обиженным на весь мир.

Но у меня было кое-что, что должно было убедить его: в жизни не все является тем, чем кажется.

Я еще раз проверила плоскую шкатулку в кармане. Письмо, написанное чернилами, до сих пор лежало там, между моим медицинским полисом и паспортом, которые раздобыл Феликс полгода назад.

Я добровольно шла к человеку, который шестьдесят лет назад ждал свою любимую у домика за лесом — да так и не дождался.

Я отчаянно надеялась, что он выслушает.

Что он не примет сторону сына.

Что он поймет.

Говорят, он всесилен.

Так пусть он защитит своего внука. Пусть он спасет Данко от обвинения, которого он не заслужил.

Петр Суворов был человеком старой закалки, так что никаких секьюрити у него не водилось. Только свирепый пес сидел на цепи — но он меня не тронул. Даже ухом не повел, когда я прошла мимо.

Наверное, я теперь пахла как Данко. А Данко этот пес любил. Его все животные любили.

Я успела продрогнуть, пока брела сюда, да и времени было в обрез — если помощник Евгения очнулся, они уже меня ищут.

Поэтому я зажмурилась и постучала в дверь, которая вела в кухню.

Она открылась резко, без всяких пауз и церемоний.

— Кого принесло на ночь глядя… — начала было женщина и тут же осеклась. — Ох, ты ж, мать моя родная…

Она стояла в вязаной кофте поверх халата, в шерстяных носках и домашних тапках, явно собиралась уже спать. Волосы убраны кое-как, но глаза — цепкие, живые, мгновенно все считывающие.

— Ты ж Вершининская дочка? Ну даешь, город-то уж полгода на ушах стоит…

Дверь захлопнулась, засовы защелкали один за другим — быстро, привычно. Видно было: делает это не первый десяток лет.

— Нина Павловна, мне бы с Демо… с Петром поговорить.

— Ага, у него как раз аудиенция, — издевательски хмыкнула та. — Будет он с тобой разговаривать, как же… Я только и слышу от него «отродье Знаменских» да еще чего похлеще. Догадываешься, о ком это он?

— Догадываюсь, — напористо прошептала я. Каждую секунду я помнила лишь о том, что малыш, которого я ношу, может никогда не увидеть отца, если я сейчас струшу. — Я как раз… примерно об этом и хотела поговорить с ним. Что Знаменские не все сволочи. Был один, но давно преставился.

Нина Павловна ахнула и прикрыла рот рукой.

— Ты никак про Павла? Ненавидел его Демон всей душой, правда твоя. В день похорон безобразную гулянку устроил. Да только злобой-то чего он добился? Да ничего…

— Пустите меня к нему, пожалуйста. Я много времени не займу. Это очень важно. Я ведь все равно поднимусь. Закричу, если надо…

— Уж больно ты прыткая! Не забыла, что тяжелая? Закричит она… Когда ждешь-то? — перебила она, кивая на живот. — К началу посевной поди?

— В начале апреля, да.

— Коли ждешь, что Петр правнуку обрадуется… — неуверенно начала Нина Павловна, но я сразу воскликнула:

— Мне нужно только, чтобы он сына своего приструнил! Больше ничего. Чтобы он защитил Данко… Плевать мне, обрадуется он или нет. Моему ребенку нужен только отец, а он окажется в опасности, если вернется сюда. Нина Павловна, вы же Данко с детства знаете. Он не убийца.

— Ох, девка, какие только слухи не ходят, и про отца твоего, и вообще, — она махнула рукой, пожевала язык, задумчиво глядя на меня, потом словно решилась: — Вот что, милмая, я в эти дела ваши путаться не хочу. Ежели ты чего дурное удумала… несдобровать тебе. Но драться я с тобой не собираюсь. Давай-ка я сейчас отвернусь, а ты вроде как прошмыгнешь сама. Демон-то не в настроении уже который месяц, я ему под горячую руку попасть не хочу… Кабинет его самый дальний по коридору, — она кивнула куда-то в сторону.

Я не дослушала, шепнула:

— Спасибо, — и выскочила за дверь, на которую она указывала.

Нашла нужную комнату, постучала и, не дожидаясь разрешения, вошла.

Демон стоял у окна, спиной ко мне. Будто силился увидеть в темноте нечто долгожданное.

Повернулся он не сразу.

— Зачем пожаловала? И почему одна?

— Ваш сын меня сюда привез. Заставил… поехать с ними. Чтобы выманить Данко.

— Ко мне зачем приперлась? — каркнул Демон и наконец отвернулся от окна.

Его взгляд скользнул по моему животу. Ни удивления, ни умиления — только холодная оценка.

— Почему вы ничего не сделаете? Вы же знаете, что Данко не имеет никакого отношения к гибели Матвея. У вас же связи. Говорят, вы можете все.

— Ты пришла мне рассказывать, что я могу, а чего не могу? Данко сделал свой выбор, — он небрежно махнул на меня. — Пусть сам и расхлебывает.

— Вы не понимаете. Эта вражда между нашими семьями… ее не должно было быть.

— Что ты там бормочешь? — раздраженно перебил Демон, поморщившись.

— Вам придется выслушать, — твердо сказала я.

— Мне никто ничего не «придется», — отрезал он. — Это ты пришла ко мне.

— Данко этого не делал.

Я не знала с чего начать, если честно. Сначала убедить его, что мой любимый не виновен, или сразу рассказать про любимую Демона.

— Он ему угрожал, — лениво напомнил Петр. — В этом городе даже собаки знают, что Данко слов на ветер не бросает. Так я его воспитал, и эта его черта сейчас против него.

Я стиснула зубы.

— Он был со мной той ночью.

Петр приподнял бровь.

— Какая трогательная деталь.

— Эта деталь означает, что он и пальцем не трогал Матвея.

Он не ответил сразу. Только постучал пальцами по столу.

— Ты понимаешь, что никто тебе не поверит? — спросил он наконец. — После истории с твоим отцом — тем более.

Слово «отцом» он произнес с легкой, почти незаметной насмешкой.

— Вам поверят, — сказала я. — Вы — бесстрастны в этом случае, ведь оба они ваши внуки. И у вас… есть возможность повлиять на сына. Он нанял какого-то головореза и приказал ему убить меня, чтобы отомстить Данко.

— Но ты, насколько я вижу, все еще топчешь землю.

— Головорез верующим оказался, — горько усмехнулась я. — С принципами. Не смог погубить невинную душу.

Демон вдруг смачно сплюнул:

— Даже в этом мой сын обосрался.

— Ну да, если бы он меня убил, все проблемы мигом решились бы, да? — дерзко спросила я. — Ваш единственный оставшийся в живых внук покорно приполз бы к вам, и тогда вы соизволили бы прикрыть его. Так вы это видите? Вы же уверены, что это я на него так дурно влияю, а иначе он стал бы таким же, как вы, бесчувственным и жестоким!

— Таким меня сделала жизнь, девочка. И внука своего я воспитывал как мужика, а не как тряпку, которая стелится перед бабой. А ты…

— Спутала вам все карты, — услужливо подсказала я.

— Ты его испортила.

— А если бы Василиса пришла к вам тогда, на Петров день, и сбежала с вами, вы думали бы так же?

Демон вдруг замер.

Он сверлил меня взглядом, но я не отвела глаз.

Малыш ощутимо толкался, и я приложила ладонь к животу.

— Она не пришла, — сухо ответил Петр. — А я давно перестал думать о том, что было бы, если бы. Откуда ты вообще знаешь?..

— Она не пришла, не потому что не любила, — выкрикнула я. — А потому что не получила ваше письмо.

Я достала из кармана коробку и открыла ее.

— Вот. Ее отец, мой прадед, спрятал письмо сюда. Она нашла его совсем недавно, полгода назад, когда крыша обвалилась. Там был тайник…

Кажется, Демон меня уже не слушал.

Он, хромая, приблизился ко мне и выхватил листок из коробки.

Развернул, перечитал, будто не верил, что сам когда-то написал эти строки.

— Ложь, — прошептал он.

— Вы даже не попытались поговорить с ней, да? Ваша гордость не позволила вам спросить, а правда ли это был ее выбор. Вы решили, что Василиса выбрала деньги, а не вас. Но вы сами знаете, что она вас любила. Так почему вы поверили собственной гордости, а не ей? Наверное, потому что легче ненавидеть, чем любить!

Его лицо окаменело.

— Не смей, — произнес он тихо.

— А вы посмели, — продолжила я, чувствуя, как внутри все дрожит. — Вы решили за нее. Решили, что она предала. Не допустили, что она могла просто не получить письмо. Что ее отец… Мой отец тоже когда-то пытался решить за меня. И лишился жизни из-за этого. Но я не могу ненавидеть Данко. Не могу.

Демон молчал.

— Может, вы не так уж сильно ее любили? — спросила я. — Раз считали ее безвольной.

— Хватит, — отрезал он.

— Нет! — я почти выкрикнула. — Ваша ненависть уничтожила вас. И сейчас вы позволяете ей уничтожить вашего внука. Вы можете ненавидеть отца Василисы, но сама она ни в чем не виновата. Она бы сбежала с вами, не раздумывая.

Петр навис надо мной. Его взгляд стал тяжелым.

— Мир не держится на любви, девочка, — сказал он тихо. — Мир держится на силе.

— Тогда покажите ее, — ответила я. — Не словами. Делом.

Он посмотрел на мой живот. Но ничего не сказал.

— Если Данко вернется, его четвертуют, — проворчал он. — Не дожидаясь полиции. А он явится за тобой, можно не сомневаться. Все из-за тебя…

Я дала ему время, чтобы излить яд.

— Глупый мальчишка, — бормотал он. — Всегда лезет в самое пекло. Угораздило же… Надо было держать его подальше от тебя, а я думал, обойдется, перебесится. Но если уж смерть Вершинина тебя не отвратила…

— Она отвратила. Но люблю я сильнее, чем ненавижу. Намного сильнее.

Тишина повисла между нами.

Минуты заканчивались — одна за другой.

— Надеюсь, Павел Знаменский перевернется в гробу, когда узнает, что его кровь и моя, — сказал он, глядя мне прямо в глаза, — скоро сольются вместе.

Демон посмотрел на меня исподлобья и споро зашагал к двери.