Глава 3 · Данко

10 лет назад

Стоял ослепительно солнечный августовский день.

Жара не спадала целую неделю, так что все, кто мог стоять на ногах, заняты были на заготовке сена.

Без устали работали комбайны, их гул я слышал даже отсюда, с берега Черного озера.

Так всегда происходило, когда лето катилось к осени.

Бараки наполнялись рабочими и их семьями; они будто выбирались из-под земли — настолько стремительно появлялись, хотя еще неделю назад о них слыхом не слыхивали.

Я был одним из них. С той только разницей, что жил здесь постоянно, круглый год.

Другого дома у меня нет.

Я вообще не знаю, почему живу здесь и откуда я взялся.

Старый Бартош, цыган, с которым я живу, не может внятно ответить на мои вопросы. Говорит, что нашел меня младенцем. Без записки, без ничего.

Может, меня подбросили.

А может — украли.

Имя мне дал тоже он.

Нужно ведь было как-то называть меня.

Кажется, мое имя Бартош прямо выдумал. Изобрел. Потому что ни одного из детей работяг так не звали.

Бартош, хоть и цыган, одиночка. Никуда не ездит вот уже много лет. И никто не приезжает к нему.

Однажды я спросил у него: «Тебя-то как сюда занесло?»

А он ответил, что приехал сюда пятьдесят лет назад вместе с Демоном. Потому что ему некуда было идти.

Выходит, и мне некуда идти, раз я здесь?

Демон — это хозяин всего-всего на сотни миль вокруг.

Ему принадлежит карьер, где добывают уголь, сотни гектар рапсовых полей, бараки, где обитают рабочие. Конюшни с лошадьми. Земли под сенокос. И огромный двухэтажный дом на окраине Чернорецка.

Не удивлюсь, если озеро тоже принадлежит ему. И скалы, и самодельный трамплин, с которого я люблю нырять. И раскидистые ивы, ветви которых склоняются так низко, что касаются воды.

И наш с Бартошем дом, что стоит неподалеку от озера, в стороне от дорог.

Бартош не велит мне водиться с местными мальчишками.

А их матери велят им не водится со мной.

Один раз я пытался завести разговор с сыном конюха, но прибежала его крикливая мамаша и буквально за ухо оттащила его от меня со словами: «Не связывайся с ним, он дикарь. Старик не хочет, чтобы его трогали. А я не хочу испытать на себе гнев старика».

Демона я иногда вижу издалека.

Он всегда ходит в оранжевом комбинезоне и в кепке. Он хромает, и я узнаю его по походке.

Демон сильно сквернословит.

Так что его можно узнать, даже если не видишь.

Когда наступает осень, он дает Бартошу какие-то деньги за нашу летнюю работу, и он тратит их в магазине, который, кстати, тоже принадлежит Демону.

Но сейчас сезон в самом разгаре.

Я сбежал с поля всего на полчаса, чтобы искупаться. Смыть жар, пыль и пот. Машины как раз уехали, доверху груженные тюками, а их место уже заняли следующие.

Нас накормили, но в животе все равно урчало.

Мне кажется, я никогда не бываю сытым.

Бартош говорит, это потому что я расту.

«И долго я буду расти?» — спросил я на прошлой неделе.

«Пока не выучишь все, что написано в этих книгах», — с усмешкой он указал на две высоких стопки книг.

Старый Бартош умный. Он не знает учебников, но знает жизнь. Он учил меня читать по старым, потрепанным книгам, учил считать на зернах, учил слушать ветер и различать птиц по голосам. Он рассказывал истории — о дорогах, о людях, о любви и предательстве, о том, что происхождение не предопределяет судьбу человека. А сейчас мы перешли к тем предметам, которые изучают в школе.

Я не хожу в школу, но Бартош так говорит, и я ему верю.

«А если не выучу, никогда не вырасту?»

Он оставил мой вопрос без ответа.

Я сидел на скалистом берегу и смотрел, как солнце медленно ползет по камням. Камни нагрелись, и от них шел особый запах — сухой, теплый, чуть горький. Вода рядом была темной и спокойной.

Я готовился нырнуть с самодельного трамплина.

Но вдруг тишину разрезал стук молотка.

Я пошел на этот звук. Нырнул под ивовую ветвь, пробрался по узкой тропе, поднялся до поворота на Ясеневую улицу — и замер.

Я увидел ее. Девочку в белом платье.

Ее светлые волосы блестели золотом так, что мне пришлось прищуриться. Солнце путалось в них и не хотело уходить.

Она сидела на траве, постелив покрывало, и разливала несуществующий чай по игрушечным чашечкам.

— Папочка, тебе нужно отдохнуть и выпить чаю, — громко заявила она, протягивая ему одну из них.

Коренастый мужчина с полным ртом гвоздей трудился над забором. Половину реек он уже прибил, а вторая половина столбов пока одиноко торчали из земли.

Девочка поднялась на ноги и расправила платье.

— Мама говорит, что ты слишком много работаешь!

Мужчина повернулся, и я узнал его.

Да это же Вершинин. Тот, что работает на Демона и заправляет всеми работами в полях.

Он разъезжает на огромной машине — колеса у нее такие большие, как у автобуса — и понукает рабочих быстрее шевелить задницами.

Я не любил с ним встречаться.

Он всегда смотрел на нас с Бартошем как на дерьмо. Как на грязь под ногами. Словно мы скверно воняли.

— Я много работаю, Ева, чтобы ты могла распивать чай со своими куклами, а не разносить его пьянчугам, когда закончишь школу, — проворчал он. — Ты же уже не маленькая, должна понимать, что просто так ничего с неба не падает. Как потопаешь — так и полопаешь.

— А как же подарки под елкой на Новый год? — возмутилась девочка. — Они появляются просто так!

— Ну разве что подарки, — нехотя согласился ее отец.

Бартош каждый год притаскивал крохотную елку, и в один из дней я находил под ней шоколадку и книгу.

Шоколадку я сразу съедал, а книга отправлялась в общую стопку.

— Здесь я поставлю беседку для тебя и твоих кукол, — сказал Вершинин дочери.

— Ты обещал, что мы заведем собаку, — капризно протянула она.

— Заведем, если будешь себя хорошо вести.

— А хорошо — это как? У меня хорошие оценки.

— Хорошо — это значит слушаться меня и маму, поняла? Ты ведь помнишь, о чем я тебе постоянно твержу?

— Не разговаривать с незнакомыми.

— Правильно. А еще что?

— Никуда с ними не ходить. И вообще не приближаться ни к кому, кто кажется подозрительным.

— Именно. — Кажется, Вершинин остался доволен выученным уроком.

Девочка помолчала, а потом сказала:

— Но ведь если вообще не говорить с незнакомыми, никогда ни с кем не познакомишься.

Ее отец замер.

— Познакомишься. Ты ведь ходишь в школу, а потом будешь ходить в институт. У тебя много подруг.

— Ну да, — нехотя согласилась девочка. — Но они все разъехались на лето.

Она отвернулась от отца и подставила лицо ветру.

Я бы не смог забыть тот миг, когда впервые увидел ее, даже если бы захотел.

Я смотрел на нее и не мог оторваться. Где-то в груди трепетала невидимая птица. Шум ее крыльев перебивал гулкий стук сердца.

Я смотрел, пока они с отцом не ушли.

Я понял, что так и не искупался.

А еще я вдруг осознал, что в животе не урчит. Совсем. Впервые за долгое время.

Я думал о ней постоянно. Когда сгребал сено. Когда взбирался в кузов с вилами, чтобы принимать его с земли. Когда Бартош снова заводил разговор об античной истории.

Я приходил на то место каждый день и иногда мне удавалось вновь встретить ее. Полюбоваться издалека.

Птица в груди всякий раз торжествующе вскрикивала и била крыльями.

Забор был завершен, и теперь девочка играла за ним одна, но я не решался приблизиться и заговорить. Помнил, как местных детей матери науськивали против меня.

А потом — она сама пришла ко мне.