Глава 6 · Данко

9 лет назад

Зима тянулась бесконечно долго, потому что зимой Ева не приходила на засыпанную снегом площадку для игр.

А мне — нечего было делать в той части города.

В общем, видеться мы не могли.

Я уже достаточно взрослый, чтобы соображать, что ей не разрешат дружить с таким, как я. Подобных мне считают скотом. А уж отец Евы, который надзирает за этим скотом, и подавно.

Так что на Ясеневую улицу я без нужды не совался.

Просто терпеливо ждал, когда наступит лето, и закончатся занятия в школе.

Бартоша я закидал вопросами о школе, и он решил, что пора мне приступать к изучению более сложных наук.

Учиться мне не очень нравилось, однако мне не хотелось оставаться невежей, в то время как Ева будет узнавать на уроках все больше и больше.

— Почему мне нельзя ходить в школу, Бартош? — решился я как-то спросить напрямик. Все-таки мечты о том, как мы с Евой будем вместе сидеть над книгами привлекали меня куда больше самих книг.

Он насупился и неохотно ответил:

— Демон так сказал. Говори с ним, коли хочешь получить ответ на свой вопрос.

Со стариком я говорить не решился. Я вообще сомневался, что он знает, кто я таков.

Я боялся обратить на себя его внимание.

Не так давно я видел его в гневе — и понял, что прозвище свое он получил по заслугам.

В тот день грузовик Демона остановился неподалеку от крайнего барака, в которых жили работяги.

Он выбрался из кабины, приволакивая ногу, и захромал к двери.

Он вывел мужчину сам.

Не приказал.

Не позвал помощников.

Схватил за ворот и вытащил на свет, как мешок с навозом.

Я сначала не понял, что происходит. Услышал крик — короткий, сдавленный, будто человеку наступили на горло.

Мужчина спотыкался, пытался удержаться на ногах, но это было бесполезно. Земля под ногами была жесткой, холодной, и казалось, что она сама не хочет принимать этого человека.

— Вор, — сказал Демон вслух, чтобы слышали все.

Он не кричал.

Он вообще никогда не кричал, когда собирался сделать что-то страшное.

Люди начали выходить из бараков. Кто-то босиком, кто-то в рубахе, наброшенной наспех. Никто не подходил близко. Все знали: если ты слишком рядом — ты следующий.

Я тоже стоял в стороне.

— Я… я не брал… — начал работник, заикаясь.

Демон остановился.

Посмотрел на него сверху вниз.

— Ты взял, — сказал он спокойно. — И ты знаешь, что я делаю с теми, кто берет мое.

Он вернулся к грузовику и взял с пассажирского сиденья плеть.

Медленно.

Без спешки.

Этот звук — кожа, соскальзывающая с металла, — я потом еще долго слышал по ночам.

Работник дернулся.

— Пожалуйста… — сказал он. — У меня дети… Нам нужно на что-то жить.

— А у меня — порядок, — ответил Демон. — Дети — не повод становиться вором. За твой труд я плачу справедливую цену, но ты взял сверху заработанного.

Первый удар был не самым сильным.

Я понял это сразу — по тому, как Демон держал руку. Он не бил наотмашь. Он проверял. Как мастер проверяет инструмент.

Работник вскрикнул и согнулся.

Я почувствовал, как у меня внутри что-то дернулось. Ноги будто приросли к земле. Я хотел отвернуться — и не смог.

Второй удар был сильнее.

Третий — уже не про наказание. Про пример.

Кто-то из женщин вскрикнул.

Кто-то отвернулся.

Кто-то опустил глаза.

Плеть свистела в воздухе — коротко, зло. Демон бил размеренно, без ярости. Он не получал удовольствия. Он делал работу.

Работник упал на колени.

— Деньги… — прохрипел он. — Я верну… все… Вот… возьмите.

Демон остановился.

Подошел ближе. Наклонился.

— Запомните, — сказал он, подняв с земли смятые купюры. — Это мое. А тот, кто протянет к моему руки, пожалеет.

Он развернулся и ушел.

Мужчина остался лежать.

Никто не подходил.

Я смотрел на его спину. На землю под ним. На брызги крови на снегу.

Я смотрел на него, прикидывая, чем можно помочь — Бартош рассказывал мне о нужных травах, которые лечат раны — но тут меня кто-то толкнул.

Потом еще раз.

Два взрослых парня. Старше меня.

Не выше, но шире.

— Чего уставился, — брякнул один из них, наступая. — Вали отсюда, ублюдок. Вали к своему хозяину.

Другой бросил в меня палку.

Я развернулся. Они кинулись на меня.

Мы дрались как звери. Мне удалось врезать одному так, что он отлетел. Тогда я оседлал второго и со всей силы двинул ему по морде. Потом еще раз. И еще. Брызнула кровь. Костяшки пальцев жгло огнем.

— Оттащите его кто-нибудь! — завыла какая-то женщина. — Он же убьет моих мальчиков!

Но никто не откликнулся. Я встал сам, когда противники затихли.

Меня окружила толпа. Я стал прощаться с жизнью, потому что в глазах примерно десятка мужчин прочел смертный приговор.

Я жалел только, что не успею попрощаться с Евой. И с Бартошем.

— Нет! Не трогайте его, — велела та же женщина, всхлипнув. — Демон накажет нас, если покалечим его выродка.

Эти слова запомнились мне почему-то.

Почему та женщина так сказала?

Я пошел прочь, быстро, не оглядываясь, и остановился лишь тогда, когда передо мной вырос… Вершинин. Помощник Демона.

— Петр велит тебе подойти, — процедил он, глядя на меня как на кусок дерьма.

Я вытер кровь с губы тыльной стороной ладони и пошел туда, куда отец Евы указывал.

— Ты неплохо отделал тех волчат, — хмыкнул Демон, взяв меня за подбородок.

— Они первые начали, — буркнул я, отказываясь смотреть ему в глаза. — Двое на одного. Я ничего им не сделал! — Мне казалось несправедливым, что я должен оправдываться.

— Ты защищался, все верно. Неважно, с чего началось, главное — как закончилось, — фыркнул старик. — А раз уж завязалась драка, ты старался победить. Не вижу ничего постыдного.

Я пожал плечами.

— В него словно бес вселился, — прошипел сквозь зубы Вершинин.

— Они сами полезли, — вскинулся я.

— Достаточно, — веско сказал Демон. — Иди. И скажи Бартошу, чтобы подлатал этого ворюгу. Не хватало еще, чтобы сдох…

Я побрел домой, унося с собой одну непреложную истину: со стариком шутки плохи.

Слова жены того вора никак не шли из головы, и я — не сразу, но все же — решился спросить Бартоша, почему она назвала меня выродком Демона. Тот помолчал полминуты, но ответил решительно:

— Он тебе не отец, если ты об этом.

Я поверил ему — с такой уверенностью это было сказано.

А спустя пару недель мне впервые поручили объездить жеребца.

Я не знал, связаны ли эти два события, впечатлило ли Демона, как яростно я дрался, но все равно… У меня даже дыхание перехватило.

Для мальчишки, который только и делал, что таскал тюки с сеном за миску супа, большое дело.

Бартош указал мне на одного из жеребцов. Я таких сроду не видел! Я любовался им. Вороным. Роскошным. Его блестящими глазами, иссиня-черной гривой.

Первые несколько дней я лишь восторженно ходил вокруг него, не веря своему счастью.

Гладил его по морде, кормил, шептал какие-то слова, не зная точно, понимает ли он меня.

К концу марта Вороной позволил мне надеть на него уздечку.

— Настоящий зверюга, — с опаской оценил его Бартош. — Будь осторожен, не дай ему покалечить себя.

Он разбирался в лошадях.

А я чуял, что Вороной не причинит мне вреда.

Однажды Демон увидел, как я шепчу коню на ухо, и громко фыркнул:

— Ты что это там, парень, любовные признания сочиняешь? Смотри, не испорти этого жеребца. Иначе будешь иметь дело со мной.

— Как я могу его испортить? — опешил я, хмуро глядя на старика.

— Нежностями своими. Чтобы тебе подчинялись, нужно быть жестким. И временами жестоким. Запомни. Любовь делает слабым. — Он взял меня за подбородок и заставил посмотреть ему в глаза. Они были такие же темные, как у меня. — У меня был сын. Рома. Подавал большие надежды. В городе его… не ненавидели. Уважали. Большое дело для человека с фамилией Суворов. Но он влюбился. И любовь его погубила. Он хотел угодить той девице — и погиб. Вот что делает любовь. Точит как червь. — Демон пожевал губами и вернулся к теме: — Твоя задача — не любить этого жеребца, а сделать из него справного скакуна.

— Я думаю, что не сделаю ему хуже, если буду любить его, — я решился возразить. — Когда я верхом, я строг с ним, но в остальное время…

Демон посмотрел на меня так, будто я его разочаровал.

— Мне нужен результат, — рубанул он. — Если не справишься, так и будешь гнуть спину в полях.

Мне нравилось в конюшне. И я очень хотел остаться, поэтому старался разговаривать с Вороным, только когда никто не слышит.

Мне здесь было спокойно.

Так же, как на озере.

С наступлением мая я начал наведываться туда чаще, и однажды мне повезло.

Ева снова была там, на площадке за забором.

Лето уже вошло в силу — теплое, густое, пахнущее травой и водой.

Я не решался позвать ее, просто стоял и смотрел в ожидании, что она сама обернется.

Она вскрикнула, увидев меня, перелезла через забор и бросилась вниз по тропе.

Не красиво, не осторожно — просто как бежит тот, кто больше не может ждать.

Я поймал ее почти неловко, слишком резко, боясь сделать больно. Она уткнулась мне в грудь, и я почувствовал, как она дрожит — не от холода, а от радости.

— Ведьмак, — прошептала она, крепко обнимая меня за шею. — Ты жив, ты пришел! Ты не приходил, и мне показалось, что ты умер. А мама сказала, что ведьмаков не существует…

— Вот же я. Я существую. Что это на тебе? — я отнял ее от себя и осмотрел с ног до головы.

— Мне хотелось выглядеть как ты, и я упросила маму обрезать мои старые джинсы, но получилось ужасно, — она капризно надула губы.

Самодельные шорты в самом деле смотрелись смешно, особенно в сочетании со свободной белой футболкой.

— Чтобы выглядеть как я, тебе нужно подрасти как минимум на полметра, — поддразнил я. Я засмеялся. Я был счастлив.

— Да уж… ты сильно вырос. Это значит, что ты стал сильнее?

Должно быть, она имела в виду магические способности.

— Ну да. Я могу… громко свистеть, а еще я могу научить тебя плавать. Хочешь?..

— Какая же я была дура! — вдруг всплеснула руками Ева. — Ведьмаки ведь не могут умереть. Они бессмертны, правда?

— Даже если я не смогу показываться тебе на глаза, знай, что я — рядом. Всегда.

Дни в компании Евы отодвигали все тревоги на второй план.

В моей жизни вновь появился свет.

Не тот, от которого щурятся и прячут глаза, а тихий, теплый — как солнце сквозь листву. Когда Ева была рядом, мне становилось легко дышать, будто грудь больше не сжимали ни страх, ни злость. Я переставал думать о том, кто я и откуда, забывал, что меня здесь не любят и не ждут.

С ней все было просто. Мы могли молчать — и это молчание не давило. Могли сидеть у воды, бросать камешки, считать круги на поверхности озера. Иногда она смеялась — и мне хотелось запомнить этот звук, чтобы потом, в самые темные дни, вспоминать его и улыбаться.

Я пытался научить ее плавать, но она так боялась воды, что постоянно отлынивала. И я не стал настаивать.

Она пыталась научить меня петь, но мой голос еще не до конца сломался, и ничего не вышло. Ева сказала, что у меня получается хрип, а не мелодия.

Я ловил себя на том, что жду этих встреч, считаю часы до них, прислушиваюсь к каждому шороху, надеясь, что это она идет по тропинке. Когда Ева смотрела на меня, внутри поднималось странное, щекочущее чувство — не больное, не страшное, а какое-то радостное и неловкое, будто я сделал что-то важное и хорошее, сам не понимая что именно.

Мне хотелось просто быть рядом, идти чуть позади, знать, что она здесь. И если она улыбалась мне, казалось, что я делаю все правильно. Что, может быть, я не такой уж плохой. Что, может быть, мне вообще можно жить.

Когда наступил сентябрь, она спросила:

— Ты еще придешь? Или снова исчезнешь?

— Зимой я не смогу приходить, — виновато сказал я. — Полевые работы закончены. Если меня поймают тут, будет плохо и тебе, и мне. Я нужен в конюшнях. Там дел по горло, и возможно мне дадут объездить еще одного жеребца…

— А весной? — требовательно протянула она.

— Весной я обязательно приду. Приду послушать, как ты поешь.

— Твои волосы станут еще длиннее? — хихикнула Ева, запуская пальцы в мою густую гриву.

— Тебе не нравится? — Я почувствовал, как где-то в районе сердца кольнуло. — Бартош пытался меня подстричь, но я не дался. Но если тебе не нравится, я попрошу его…

— Нет, мне нравится, — решительно перебила она, потянув меня за прядь, и широко улыбнулась. — У ведьмака должны быть длинные волосы.

— Ну что ты, я же сказал, что пошутил насчет ведьмака. Я Данко. Просто Данко. А ты уже слишком взрослая, чтобы верить в колдунов.

— Ведьмак Данко, — из вредности поправила она, отпустила мои волосы, порывисто обняла меня и побежала вверх по тропинке.

А я остался и завороженно смотрел ей вслед.

В сердце стремительно разгорался огонь. Будто смесь предвкушения, волнения и радости пылала все ярче.

Конечно, будущей весной я снова приду. Осталось лишь переждать долгую зиму.

Ева хочет, чтобы я остался в ее жизни.

Она сказала, что я ей нравлюсь.