Глава 11

Лиам

Свет резал глаза даже сквозь сомкнутые веки. Первое, что я почувствовал — тупую, пульсирующую боль, разливающуюся от затылка по всему телу. Каждый вдох давался с трудом, словно на грудь положили бетонную плиту.

Медленно, преодолевая сопротивление собственных век, я открыл глаза. Белый потолок плыл перед взглядом, постепенно обретая четкость. Больничная палата. Стерильная, слишком яркая, пропитанная запахом антисептика. Монотонный писк кардиомонитора отмерял удары моего сердца где-то рядом с головой, раздражая и одновременно успокаивая своей равномерностью.

Я попытался поднять руку и только тогда заметил капельницы и трубки, опутывающие меня, как змеи. Прозрачная жидкость капала из пакета, медленно проникая в мою вену. Отвратительное чувство беспомощности накрыло меня с головой.

Повернув голову, я заметил высокую фигуру у окна. Отец. Его силуэт чернел на фоне яркого дневного света, льющегося из окна. Он стоял, заложив руки за спину, прямой как струна, будто находился не в больничной палате, а на деловых переговорах.

— Наконец-то соизволил очнуться, — произнес он, не оборачиваясь.

— Что за дерьмо произошло? — мой голос звучал как наждачка по металлу.

Отец наконец повернулся. На его безупречном лице не дрогнул ни один мускул, но темные круги под глазами выдавали бессонную ночь. Он подошел ближе, его дорогие туфли почти бесшумно ступали по линолеуму.

— На тебя было совершено покушение, — сказал он так, будто сообщал о незначительном изменении в расписании. — Бомба под твоей машиной. Довольно примитивная, на самом деле. Профессионал сделал бы чище.

— Рейвен… — имя сорвалось с губ прежде, чем я успел подумать.

— А, ты о том психологе из твоего центра? — отец слегка поднял бровь. — С ней всё в порядке. Пара царапин. Твое тело приняло на себя большую часть взрывной волны.

В памяти мелькнул какой-то образ — лицо Рейвен, внезапно бледное, панический взгляд. И потом этот инстинкт — защитить, оградить, спасти. Я двинулся прежде, чем осознал, что делаю. Это было… не похоже на меня.

— Кто эта мразь? — спросил я, чувствуя, как внутри поднимается злость — знакомая, комфортная мне эмоция.

— Это предстоит выяснить, — отец поджал губы. — Полиция работает, но… я привлек и своих людей.

Я изучал его лицо, такое же непроницаемое, как всегда. Мой отец, Роберт Дюбе, человек-крепость. Почему он здесь? За двадцать пять лет моей жизни я не помнил, чтобы он проявлял подобную заботу. Когда я сломал руку в двенадцать, он прислал своего помощника. Когда я получил сотрясение мозга во время футбольного матча, его интересовал только счет игры.

— Я найду этого урода, — процедил я. — И он пожалеет, что родился на свет.

— Я должен идти, — отец направился к двери. — Охрана за дверью. Никто не войдет без проверки.

Я не стал его останавливать. Наш короткий момент почти-нормального общения подошел к концу.

Я откинулся на подушки, глядя в потолок. Кто мог хотеть моей смерти? Список был длиннее, чем хотелось бы признать. Я нажил немало врагов за свою короткую жизнь, но покушение? Это другой уровень ненависти.

Первым в голову пришел тот журналист, Майк Харрис, чьё лицо я так старательно переделал своими кулаками. Но нет, у него кишка тонка для такого.

Должен быть кто-то другой. Кто-то достаточно хладнокровный, чтобы спланировать убийство.

Я закрыл глаза, пытаясь сосредоточиться. Перед глазами всплыло лицо Рейвен — испуганное, беззащитное. И я почувствовал странное, смутное беспокойство, которое не имело ничего общего с моими ранами или покушением.

Я не должен был подвергать её опасности. Не должен был…

“Заботиться” — прошептал тихий голос в моей голове. Слово, которое я старательно исключал из своего словаря годами. Слово, которое означало уязвимость. Слабость.

Но факт оставался фактом — я бросился защищать её, не задумываясь о последствиях. И теперь мне нужно было понять, что делать с этим осознанием — и с тем, кто пытался превратить меня в груду пепла.

Неделя спустя

Рейвен

Солнечный свет проникал через неплотно задёрнутые шторы, рисуя на стене моей комнаты причудливые узоры. Я смотрела на них, лёжа в постели уже который час, и пыталась разглядеть в сменяющих друг друга тенях какой-нибудь знак. Знак, что всё будет хорошо. Знак, что мне пора перестать прятаться под одеялом.

Телефон завибрировал, отрывая меня от невесёлых мыслей. Николь. Третий звонок за день. Я вздохнула и всё-таки ответила, прижимая телефон к уху.

— Да, Ник, — мой голос звучал хрипло от долгого молчания.

— Привет, затворница! — её энергичный голос контрастировал с моим настроением. — Ты помнишь, что у меня завтра день рождения? Мы все идём в «Синюю птицу».

Я закрыла глаза, чувствуя, как по телу разливается усталость от одной только мысли о шумной компании, громкой музыке и фальшивых улыбках.

— Прости, я не приду, — ответила я, запуская пальцы в спутанные волосы.

— Рей, — в голосе подруги появились нотки раздражения. — Ты уже неделю не вылезаешь из дома! Я все понимаю, но ты не можешь вечно отгораживаться от жизни.

— Могу, — пробормотала я, глядя в потолок. — И, кажется, у меня неплохо получается.

— Тебе нужно развеяться. Увидеть людей, — не сдавалась Николь. — Жизнь продолжается, знаешь ли.

Глупые слова. Банальные. Я изучала психологию достаточно долго, чтобы понимать, что такие фразы редко помогают людям, переживающим травму.

— Послушай, я ценю твою заботу, но нет. Мне нужно ещё время, — сказала я, ощущая, как накатывает раздражение.

На линии повисла пауза, и я уже подумала, что разговор закончен, когда Николь заговорила снова, но уже более осторожным тоном:

— Кстати, я слышала, что Дюбе вчера выписали из больницы.

Моё сердце пропустило удар. Я не готова была признаться даже себе, что всю неделю мысленно возвращалась к нему. К тому, как он закрыл меня своим телом за мгновение до взрыва. К тому, как его глаза, обычно холодные и насмешливые, расширились от тревоги — не за себя, за меня.

— Правда? — я попыталась произнести это равнодушно, но голос предательски дрогнул.

— Ага, — протянула Николь с заметным любопытством. — Весь кампус только об этом и говорит. Ходят слухи, что это было настоящее покушение. Представляешь? Какой-то сумасшедший пытался убить его.

Меня охватил озноб от её слов.

— Мне пора, Ник, — сказала я, внезапно ощутив, как горло сжимается от подступающих слёз. — Поговорим завтра.

— Рейвен, я просто…

— Пожалуйста, — моя просьба прозвучала почти умоляюще.

— Ладно, — сдалась она. — Береги себя, хорошо? И если передумаешь насчёт завтра — просто напиши.

Я отключилась, отбросила телефон и закрыла лицо ладонями. Плотину, сдерживавшую мои эмоции всю неделю, прорвало. Я не плакала с того самого дня, как это случилось. Держалась, цепляясь за своё самообладание, как утопающий за соломинку.

Воспоминания захлестнули меня с новой силой. Мы с Лиамом стояли у его машины после групповой терапии. Он говорил что-то язвительное, как обычно, а я отвечала.

Я помнила жар. Помнила оглушающий шум. Помнила запах — тот самый запах, который преследовал меня в кошмарах целый год. И теперь всё повторилось. Снова взрыв, снова я оказалась на краю смерти, снова этот невыносимый запах горящего металла и пластика…

Но в этот раз никто не погиб. В этот раз рядом был человек, который спас меня.

Я перевернулась на живот и уткнулась лицом в подушку. Всю неделю я боролась с мыслями о Лиаме. Часть меня хотела позвонить, узнать о его состоянии. Другая часть твердила, что я должна держаться от него как можно дальше.

Лиам Дюбе был опасен — и не только из-за своего непредсказуемого характера. Теперь я понимала, что опасность исходила от самого его существования, от его образа жизни, от людей, которые его окружали. Людей, готовых убить его… и всех, кто окажется рядом.

Я не хотела такой жизни. Я выбрала психологию, чтобы помогать людям, чтобы исцелять травмы — свои и чужие. А не быть частью чьей-то войны.

Тихий стук в дверь прервал мои размышления.

— Рейвен? Можно к тебе? — голос мамы звучал необычно мягко.

— Да, заходи, — я быстро вытерла слёзы и села на кровати, натянув одеяло до подбородка.

Мама вошла, осторожно прикрыв за собой дверь. Она выглядела… другой. Глаза были ясными, движения — уверенными. Ни следа той потерянной, пьяной женщины, которой она была последний год.

— Как ты себя чувствуешь? — спросила она, присаживаясь на краешек моей кровати.

— Нормально, — ответила я автоматически, пожимая плечами.

— Не ври, — она улыбнулась, заправляя прядь волос мне за ухо тем самым жестом, который помнила с детства. — Я же вижу, что ты плакала.

Я опустила взгляд, разглядывая свои руки. Синяки от взрыва почти сошли, остались только бледно-жёлтые пятна.

— Просто… воспоминания, — сказала я тихо. — Иногда они накатывают.

Мама взяла мои руки в свои. Её пальцы были тёплыми и сухими.

— Я знаю, милая. Поверь, я знаю, — в её голосе звучала та боль, которую она носила в себе с того самого дня. Та боль, которая толкнула её в объятия алкоголя. — Я приготовила ужин, ничего особенного, просто паста с курицей…

Я покачала головой.

— Спасибо, мам, я не голодна.

Она нахмурилась, прикладывая ладонь к моему лбу, будто проверяя температуру.

— Тебе нужно поесть, Рей. Ты и так похудела за эту неделю.

— Потом, может быть, — я попыталась улыбнуться, чтобы не расстраивать её. — Обещаю.

Мама посмотрела на часы и вздохнула.

— У меня ночная смена, — сказала она, поднимаясь. — Будешь в порядке одна? Я могу позвонить и сказаться больной…

— Нет-нет, — я решительно покачала головой. — Иди на работу. Так даже лучше. Мне нужно собраться с мыслями, подготовиться к завтрашнему дню.

— Ты пойдёшь в колледж? — в её глазах мелькнуло облегчение.

— Да, и на практику, — я кивнула, понимая, что принимаю это решение только сейчас. — Хантер сказала, что я могу вернуться, когда буду готова. Я думаю… я думаю, что пора.

Мама улыбнулась, наклонилась и поцеловала меня в лоб.

После её ухода я долго сидела без движения, прислушиваясь к звукам в доме. Входная дверь хлопнула — мама ушла. Тишина обволакивала, как кокон.

Я посмотрела на свой стол, где лежали нетронутыми учебники и конспекты. На стуле висела моя сумка — в такой же, как её оставила неделю назад, в день взрыва.

«Мне нужно вернуться к жизни», — подумала я, медленно поднимаясь с кровати.

Мои ноги слегка дрожали, словно отвыкли держать вес тела. Я подошла к зеркалу и едва узнала своё отражение. Бледное лицо, тёмные круги под глазами, спутанные волосы. Так не пойдёт.

Собрав остатки решимости, я направилась в ванную. Горячая вода смывала не только пот и усталость семи дней бездействия, но и, казалось, часть моих страхов. Я мыла голову, тёрла кожу жёсткой мочалкой, будто пытаясь соскрести с себя воспоминания о взрыве.

Вернувшись в комнату, завёрнутая в полотенце, я почувствовала себя немного лучше. Более живой.

С удивительной для себя методичностью я начала готовиться к завтрашнему дню. Достала чистую одежду, собрала учебники, проверила расписание на понедельник.

И всё же, несмотря на эту деловитость, мысли о Лиаме продолжали крутиться в голове. Был ли он в порядке? Знал ли, кто пытался его убить? И… думал ли обо мне хоть раз за эту неделю?

Я остановилась посреди комнаты, сжимая в руках блокнот с конспектами по психологии травмы. Какая ирония. Я изучала теорию о том, через что сейчас проходила сама.

«Я справлюсь», — решительно сказала я своему отражению в окне. — «Я уже пережила один взрыв. Переживу и этот. И всё, что последует за ним».