12

Саша

— Привет, мама, — тихо сказал, стоя напротив памятника.

Несмотря на жаркую погоду, на кладбище был жуткий ветер, пробиравший до самых костей. Провел ладонью по надгробью и с жадностью рассматривал фотографию. Мать на ней такая красивая, с улыбкой на губах. Точно помню, когда был сделан этот снимок — на мое четырнадцатилетние, за два месяца до того, как она легла в больницу в Москве. Откупорил бутылку виски, опустился на землю, уселся, облокотившись спиной о надгробие. Сделал глоток. Алкоголь обжег гортань, и эти ощущения немного облегчили стискивающее грудь чувство. В этот день мне всегда особо хреново. Год от года. И легче ни капли не становится.

Воспоминания уносят ураганом в тот роковой день. С*ка, все бы отдал, чтобы хоть как-то все изменить.

— Вова, не уходи, — сквозь слезы в голосе восклицает мама и бросается к отцу, но он отпихивает ее в сторону, словно надоедливую мошку, запихивая в чемодан свои вещи, срывая их с вешалок гардеробной.

Я в детской, но мне видно, что происходит в родительской комнате. Поставил игру на паузу, подошел к двери. Мама плачет, мне хочется подойти к ней, утешить, но я боюсь. Мне страшно, хоть давно исполнилось семь лет и я ничего не должен бояться. Но когда отец начинает кричать, мне становится не по себе.

— Я все решил, Лариса, давай без истерик, — бросает холодно, продолжая набивать чемодан. — Уже сто раз говорили. Ты все сама знаешь. У меня другая, она беременна.

— А я? А как же Сашка? — кричит в истерике. — Мы уже никто для тебя?

— Не мели чушь! Сыну буду помогать деньгами, — рычит в ответ. Закрыв крышку чемодана, хватает его, направляясь к выходу, но мама преграждает ему дорогу. — Отойди, Лариса, — говорит с угрозой в голосе.

— Нет, Вова. Ты не можешь вот так просто взять и уйти… Я… я столько отдала тебе… Неужели ты можешь выбросить все годы нашей жизни? Как ты мог? Променять нас на какую-то малолетнюю шлюху?

Раздается хлесткий звук, от которого сводит нутро. Выбегаю из комнаты и мимо отца подбегаю к маме, лежащей на полу. Становлюсь перед ней на колени и обнимаю руками. Ее всю трясет. Она убирает мои руки и пытается подняться с пола. Дрожит, ее руки холодные, а в глазах лихорадочный блеск. Она будто и не видит меня. Бросается снова за ним, догоняет в коридоре. Мама что-то говорит отцу, но я не слышу. В голове гулкий шум, а перед глазами пелена из слез.

До меня вдруг доходит, что сейчас происходит что-то непоправимое. Папа от нас уходит. И я чувствую, что больше не вернется. Никогда. Слезы уже не держатся на ресницах, капают из глаз. Неужели все то, что говорила мама, правда? Неужели он завел себе новую семью? Лучше, чем мы? Но разве может быть кто-то лучше мамочки?

До меня снова долетают их голоса. Выхожу в коридор.

— Ты себя в зеркало давно видела? Во что ты превратилась? Посмотри на себя, — говорит и берет за плечи маму и ставит перед собой, чтобы она могла смотреть в зеркало. Держит за лицо. Мамочка плачет.

— Ты же знаешь… — шепчет мама и смотрит на него, как на божество. — После родов у меня был гормональный сбой. Я сколько пыталась, но не могла похудеть.

Он лишь зло улыбнулся. Отошел от нее и взялся за ручку чемодана.

— Папа, папочка, не уходи! — закричал, стараясь задержать его, не дать уйти. Мне казалось — если он выйдет за дверь, то наш мир никогда не будет прежним.

Отец не остановился, он просто стряхнул меня с себя и молча ушел. А я бросился к ней. Мама была без сознания. С ее виска стекала кровь.

Почувствовал руки матери, обнимавшие за плечи. Мне тогда казалось, что произошла катастрофа. Настоящий апокалипсис, что это самый страшный момент в моей жизни. Но я чертовски ошибался… Страшный момент был позже.

После ухода отца она постоянна плакала. Днем пыталась держаться, храбрилась, но я видел, какими несчастными и мертвыми были ее глаза. Мама забрала меня из лицея. За него было слишком дорого платить. Устроила в обычную школу. Я был совсем маленький, не понимал всех этих перемен и не хотел расставаться с друзьями. Умолял ее оставить меня в прежнем классе. Мама срывалась, кричала на меня. И я замолкал. Потом мы продали квартиру и переехали к дедушке в другой город. Отца я больше не видел.

Прошло несколько лет. Вроде все устаканилось. Мы привыкли к новой жизни. А потом у матери обнаружили рак. Долбаную опухоль размером с яйцо. Она не дала ей даже шанса на жизнь. Мама держалась, успокаивала меня, но я слышал, как она плакала ночами.

Я был с ней рядом. Забил на школу, на секцию по боксу. Сидел ночами и днями в палате после операции. Она лежала на койке исхудавшая, лысая после трепанации. Живая тень, оставшаяся от прежней красавицы с искрящимся жизнью взглядом. А я сидел, сжимая от гнева кулаки, воспроизводя на повторе отцовские слова, брошенные ей перед уходом. Они, словно шрамы, отпечатались в душе.

Она шла на поправку. Один я знаю, сколько трудов ей стоили все сеансы химиотерапии. Денег не было. Она только выписалась из больницы. Нас обрадовали, обнадежили. Сказали, что опухоль отступила. В тот мой день рождения мы с ней были вдвоем — дедушка уехал на вахту. Денег не было совсем. Жрали гречку с черным хлебом, но, черт возьми, я был так счастлив. Мечтал только об одном — поскорей закончить четверть и найти подработку в каникулы. Я верил, что вдвоем мы все преодолеем.

Но чуда не случилось. Болезнь вернулась. Спустя два месяца ей снова стало плохо. Врачи сказали, что по всему ее организму пошли метастазы. Она снова плакала, хотела побыть одна. И я ушел. Просто выбежал из квартиры. Была зима, а мне было жарко. Сбросил куртку, остался в одном свитере. Наклонился, загреб руками снег и прижал к пылающему лицу. Хотелось орать, кричать от бессилия. Хотелось весь мир к чертям отправить. Но никому не было дела ни до меня, ни до нее. Жизнь шла своим чередом. А потом я встретил их. Счастливая семейка гуляла по аллейкам парка.

Спустя месяц вернулся дед. Мы жили маленьком городке в четырех часах езды от столицы, и врачи посоветовали отвезти мать в столицу, мол, там будет лучше, там профессора, нужная техника… Мама обнимала меня на прощание, говорила, все будет хорошо. Но уже тогда, обнимая ее на прощание, я понимал в глубине души, что она врет.

Спустя неделю позвонили из больницы. Сказали, что мамы больше нет, нам нужно приехать и забрать ее тело.

Тем же вечером дед посадил меня в свою старую копейку, и мы поехали в город. Дедушка всегда был малословным, скупым на эмоции человеком, но я помню, как тряслись его руки всю дорогу, каким напряженным взглядом он смотрел перед собой.

Ее похоронили в Москве. В тот день было темно, словно сама природа оплакивала ее уход. Я мало что помню — был не в себе. Меня напоили каким-то успокоительным дерьмом. А потом приехал он — господин Ольшанский. Вместе со своей супругой. Он ни слова мне не сказал. Хотел было послать их к черту, сказать, чтобы не смели оплакивать маму — это только моя боль, моя потеря. Но она — Вера — вышла вперед. Обняла меня внезапно и притянула к себе. И так от нее пахло… земляникой и по-матерински нежно… И я сорвался. Стоял, как идиот, и рыдал, уткнувшись в ее плечо. А она обнимала меня, укачивая в руках.

Они забрали меня к себе. Я не хотел ехать, хотел остаться с дедушкой, вернуться обратно… Но я не мог, потому что по закону теперь я принадлежал отцу. Он не изъявлял особого энтузиазма, но Вера была настроена уверенно. Говорила, что все будет хорошо.

Мне выделили комнату. В первую ночь, лежа там, в дорогостоящей, но абсолютно чужой мне обстановке, я понял, что теперь одинок. Как жалкая песчинка в огромном мире. Все надежды последнего года, вера в лучшее — все рухнуло в один момент. Единственный человек, которому я был нужен — ушел. Я остался один.

Следующие пара дней прошли незаметно. Я по большей части отлеживался в своей комнате, лишь изредка выходил из нее на кухню.

Вера была молчаливой. Такое чувство, что она постоянно витала в своем мире. И ее кожа, и одежда всегда были перепачканы красками.

Помню, сидел в кухне, а он готовила, пока маленькая дочка кружилась вокруг нее. Смотрел на нее, на ее хрупкую фигуру, длинные волосы, полные губы, чуть вздернутый носик… хрупкая, тоненькая… красивая. Уже тогда я — четырнадцатилетний пацан — признавал это. Такая ладненькая она. И добрая, нежная… Когда говорит — хочется слушать еще и еще. Во мне все тянулось к ней, не знаю, как объяснить. Я постоянно старался находиться рядом с ней. Наблюдал. И злился. Сам на себя, на нее. Ведьма, не иначе! Иначе как можно объяснить эту одержимость ею?! Поэтому дерзить ей начал, обзывать, действовать на нервы. А она с улыбкой все воспринимала. Сука такая. Душу мне выворачивала…

И тогда ночью, лежа в кровати, я первый раз дрочил не на моделей из журналов, а на Веру Ольшанскую! А затем от злости бил кулаками стенку. Ненавижу! Ненавижу! Ненавижу!

Спустя неделю после моего пребывания в их семье сидели за семейным ужином. Ольшанские о чем-то разговаривали, их дочка сидела рядом, уплетая рагу. Вера то и дело вытирала перепачканные щеки девчонки, заботливо поправляла ей волосы. Видел, какими глазами смотрел на жену отец — будто в одной ней весь мир заключён. И, бл*ть, я таким же взглядом на нее смотрел! А потом вспомнил маму… И меня затошнило от того, что я пятнаю память о ней. Как я вообще могу смотреть на Веру? Из-за нее родители разошлись! Если бы не она, все было бы нормально! Так гадко стало. Отшвырнул от себя вилку и, взяв тарелку, со стола запустил в стену. Вероника закричала, испугавшись, Ольшанская сразу притянула девочку к себе, стараясь успокоить.

Отец закричал. Но я уже не ребенок, мне больше не страшны его крики.

— Твари! Я всех вас ненавижу! — закричал я и вышел из-за стола.

Вера попыталась меня остановить, взяла за руку, а меня словно током шибануло. Никогда не думал, что от простого прикосновения может так вшторить. Может, да еще как. Сердце гулко билось о ребра. Вера говорила что-то, но я нихрена не слышал. Смотрел на нее и подыхал от желания прикоснуться в ответ. Оттолкнул ее от себя, но силу не рассчитал, женщина отлетела к стене и стукнулась затылком. И я, не оборачиваясь, пошел в комнату.

В тот вечер отец вызвал меня в кабинет. Я думал, кричать начнет снова, может, даже ударит. Но он был спокоен и холоден, как долбанный арктический лед. Сказал, что завтра я возвращаюсь к деду. Я не возражал. Единственное, когда трясся в поезде, нутро разрывала дикая тоска. И у этой тоски было имя, такое символическое — Вера.

Возвращаюсь в реал. Ветер кренит верхушки столетних дубов. Воронье карканье звучит зловеще. Мама… Провожу пальцами по фото родного лица.

— Прости меня, мам… Я тогда так мал был… не мог как следует постоять за тебя…

Горечь затапливает внутренности, стягивая их в узел. Резко поднявшись, выхожу из-за оградки. Бреду не спеша к припаркованной у входа машине. Этот ублюдок даже не вспомнил, сколько лет прошло со дня ее смерти. Мудак. Внутри меня так много боли… Знаю: если не забыться сейчас — рванет.

Достаю телефон и набираю номер. Спустя пару гудков в динамике телефона раздается тоненький голосок.

— Алло, Саша?

— Ходят такие слухи, — смешок слетает с губ. — Я сейчас тебе адрес скину. Зови всех. Устроим пати.