20

Вера

— Я не понимаю, Вера, почему ты все еще здесь? Почему не в полиции? Его надо посадить за решетку!

Прикрыла глаза и сделала несколько глубоких вдохов. Сама задаю себе этот вопрос — почему? Но я знаю ответ, и он меня страшит. Самой признавать противно. От себя тошно. Выть от всей этой ситуации хочется, но нельзя. Нужно решать все и быстро.

Когда вышла из столовой, позвонила Аркадию Геннадьевичу, он сказал, что прибудет в течение нескольких часов. Осталось только ждать.

Мы с Сашей находились у меня в мастерской. Я мерила шагами пространство — не могла сидеть на месте. Внутри все бушевало, накатывало, душило. Моя душа разбита на множество осколков, которые резали нутро, заставляли корчиться от боли. Жизнь опрокинула меня будто со скалы на грязный асфальт. Казалось, что уйти от Вовы будет трудно… Как я ошибалась. Остаться с ним еще тяжелее.

— Я не могу пойти в полицию, — тихо произнесла, надеялась, что парень меня не услышит. Но мои слова долетели до него. Он посмотрел на меня таким взглядом, от которого физически больно стало. Обняла себя руками, чтобы не рассыпаться на части прямо здесь и сейчас. — Мне надо думать о детях. Если их отец будет заклеймен, как убийца… Я не могу позволить этому случиться, — сделала судорожный вдох, слезы потекли из глаз от безысходности. — Понимаю, что он убил тех людей… Тех детей… Столько горя принес. Но, Саша, я не могу своих детей провести через этот ад. И если… если мне надо остаться с Вовой и на людях поддерживать его, но при этом я буду знать, что Никита и Вероника будут в безопасности, я так и сделаю. Я живу ради них. Поэтому я… не могу пойти в полицию.

Голос дрожал, слова разъедали горло, словно кислотой. Боже, какая же я тварь. Такая же, как и Вова. Недаром говорят: муж и жена — одна сатана. И гореть нам вместе… А потом вечность просить Бога, чтобы за ошибки родителей не расплачивались дети. Если был хоть какой-то шанс исправить все. Но его нет. Так не бывает в жизни. И каким бы хорошим человеком ты себе не казался, иногда приходится делать омерзительные вещи, с которыми потом нужно жить.

Я боялась посмотреть на Сашу. Не смогла бы вынести презрение в его глазах. Он же не подписывался на это. Наша связь должна была бы стать для меня просто переходным этапом из одной жизни в другую, но вместо этого я вцепилась в него, словно неизлечимо больной человек в надежду на чудо. Вгрызлась зубами и не могла ослабить захват. Сейчас, во всем этом говне, в этом мраке, лишь Саша вел меня вперед, крепко держа за руку. И сама мысль, что сейчас он встанет и уйдет… Она вызывала во мне панику. Я не смогу без него, не сейчас. Понимаю, что сама должна прогнать, вышвырнуть из жизни… Но я, эгоистичная сука, не могу этого сделать. Пусть останется, хоть ненадолго. Пока сама дышать не научусь снова. А потом отпущу его.

— Я ставлю счастье своих детей выше, чем горе всех этих людей, — сказала те слова, которые битым стеклом на языке ощущались. Но это была правда. Наконец-то смогла поднять взгляд на Сашу, чтобы он понял, какая я. — И если хочешь уйти — уходи сейчас. В эту саму секунду, потому что если не уйдешь, я не отпущу. Уходи, Саша, — тихо, с надрывом, — Я пойму, если ты меня больше не хочешь. Все нормально.

Подошла к столу и оперлась на него бедрами. Парень смотрел на меня со своего места, по его лицу невозможно было прочитать, о чем он думает. Да и о чем вообще можно думать? Он молчал. И это молчание давило. Глазами я умоляла его сказать хоть что-то, но не смела первая разорвать тишину.

А затем Саша встал с кресла. Мое сердце пропустило удар и зашлось в немом крике. Он уходит. Не хочет быть с такой, как я. Ему противно, гадко, мерзко. Мне выть от боли захотелось. Зажмурилась, чтобы не видеть, как он уходит от меня. Чтобы не упасть на колени и умолять остаться, не оставлять одну. Пусть идет, потом поплачу — так будет лучше. Для него. У него еще есть шанс спастись, не пятнать себе душу. Рыдания душили изнутри. Я вся превратилась в слух. Мысленно отсчитывала секунды до того момент, как он уйдет.

Внезапно почувствовала его руки на своих скулах, вздрогнула. Резко распахнула глаза. Саша смотрела на меня таким бешеным горящим взглядом, от которого мурашки по телу побежали.

— Я хочу тебя больше, чем следующий вдох, Вера. И я никуда не уйду.

А мне банально захотелось закричать от радости. Слезы все же брызнули из глаз. Саша припал к моим губам, размазывая соленую влагу по лицу. В этом поцелуе было столько эмоций. Он своими губами и языком сметал прочь все сомнения, которые терзали. Меня трясло от возбуждения, от этих чувств, раздирающих нутро, от облегчения, что он остался. Саша усадил меня на стол. Я прижалась к нему всем телом. Его ладонь легла между моих бедер, он пальцами погладил меня сквозь ткань трусиков. Все мои страхи и тревоги растаяли. Пока я в его руках — мне ничего не страшно.

Нетерпеливо Саша сдвинул в сторону трусики, и я выгнулась дугой от наслаждения, от чувства, что принадлежу ему. Непослушными руками расстегнула ремень и спустила с него джинсы. Сейчас не было никаких предварительных ласк, лишь животная потребность друг в друге. С гортанным рыком Саша вошел в меня, наполняя, растягивая. Схватил меня за бедра и начал вколачиваться в мое тело. Я охнула от мимолетной боли, от того, как глубоко он во мне. Запустила пятерню ему в волосы, прижимала все ближе. Он царапал щетиной нежную кожу на шее. Мы отдались своим инстинктам, трахались, как звери.

Много времени не понадобилось, чтобы я кончила. Оргазм яркой вспышкой пронзил тело, наполняя душу светом, унося на небеса. Через несколько толчков Саша последовал за мной. Я держала его в объятиях, пока он сотрясался от наслаждения. Целовала его лицо, гладила влажные волосы…

Где-то на краю сознания услышала, как звонит мобильный. Дотянулась до телефона, лежащего на другом конце стола — звонил Аркадий Геннадьевич, он уже ждал меня в гостиной. Реальная жизнь снова ворвалась в наш мирок.

— Я с тобой, Вера, до самого конца, — сказал парень, поправил на мне платье и пригладил волосы. Оправил одежду на себе. Помог мне спуститься со стола, и рука об руку мы спустились вниз, где меня жал адвокат.

***

— Вера, с юридической стороны все бумаги готовы. Но как только ты их подпишешь — обратной дороги не будет. Обдумай все, — снова повторил Аркадий Геннадьевич.

Он составил документы о том, что после развода дети, часть денег и недвижимости достанутся мне. А Анатолий, в свою очередь, составил документ о том, что я останусь с Вовой до конца разбирательств и не стану свидетельствовать против него. Было много юридических терминов, но дела обстоят так, как я и предполагала: Вова мне, а я ему.

Снова и снова вчитывалась в строчки, а перед глазами лишь Вероника с Никитой. Я не смогу отправить их отца за решетку, каким бы он ни был, пусть он и заслуживает высшей степени наказания. Это самое тяжелое решение в моей жизни. Сделав глубокий вдох, с колотящимся сердцем подписала документы. Адвокат лишь разочаровано покачал

головой. Плевать, не ему меня судить. И никак по-новому он меня не заклеймит, я сама уже это сделала. Трусливая мразь. Конченая сука. Мерзкая подельница.

Аркадий Геннадьевич еще раз перечитал документы. Я обернулась на Сашу, он ободряюще мне улыбнулся.

Когда мы втроем вошли в кабинет Вовы, к нам присоединились новые лица: Николай Аверьянов со своей женой Зинаидой и их адвокат.

Я посмотрела на Зину, а она смотрела на меня. Сейчас мы с ней похожи, как две капли воды. В наших глазах одинаковое выражение — безысходность. Наверное, она сейчас единственная в этом мире способна понять мои чувства. Мы — две женщины — которые поставили счастье своих детей выше жизней людей, которые погибли. Продали душу дьяволу. И теперь каждую ночь будем просыпаться от кошмаров… Как дальше жить? Как смотреть на себя в зеркало, зная, что мы натворили? Что скрыли?

— Итак, нам предстоит тяжелая работа, но вместе мы быстро закроем это дело, — бодро сказал адвокат Аверьяновых.

Я отчетливо почувствовала, когда моя душа начала погибать.