13

Я прихожу в сознание волнами.

Сначала звуки: капающая вода, скрежет металла где-то вдали.

Потом запахи: плесень, ржавчина, мусорная вонь.

И наконец — боль.

Затылок, будто расколот топором.

Правое плечо горячее, опухшее, как кусок чужеродного мяса на мне лежит. И я лежу. На твердим холодном полу, спиной к стене.

Точно. Подвал. На меня напали. Яся… Где Яся?

Разлепляю веки. Свет режет глаза.

Я в каком-то недострое. Или в заброшенном цеху. Стены баллончиком исписаны, на разбитом бетонном полу мусор, битое стекло.

Высокие потолки с проржавевшими балками. Узкие длинные окна слишком высоко, под крышей. Небо серое, почти сумерки.

Значит, прошло несколько часов.

Пытаюсь пошевелиться. Пластиковые хомуты впиваются в запястья.

За кирпичной стеной шаги. Грубый смех.

Входит один из мутузивших меня амбалов. Лет двадцать пять. Тоже с татухой на шее. Вразвалочку шагает ко мне.

За ним волочатся остальные, в том числе и Мирон.

— Герой-любовник проснулся! — расплывается в ухмылке, подходит ближе, плюёт на пол рядом с моими ногами. — Как самочувствие, блядь?

Я молчу. Собираю слюну во рту.

— Чё, язык отняло? — он резко бьёт ногой в бок.

Боль пронзает рёбра, но я лишь скриплю зубами.

— Ты, блядь, вообще сечëшь, куда влез? — он наклоняется, воняет перегаром и табаком, — по-человечески обратился бы, мы б порешали, договорились. А ты папане ябедничать поскакал. Вот нахуя серьëзным людям работать мешать?

Серьëзные люди уже в СИЗО все. Верхушка под следствием, это точно. Недавно с отцом на эту тему разговаривали.

А это что за стервятники? Мелкие исполнители, которые без кормушки остались?

Я медленно поднимаю голову, смотрю в расширенные зрачки.

— Охуенно, да? — он весело скалится, достаёт телефон, включает камеру. — Сейчас ты, мажор ебаный, красиво попросишь папу заплатить за свою задницу.

— А если нет? — хриплю.

Гопарь ухмыляется.

— Тогда, дружок, тебе будет очень больно. А потом мы достанем твою рыжую подстилку. И ей будет ещё хуже.

Кровь стынет в жилах. Яся…

Но наружу — ни единой эмоции.

— Заплатит — ещё поживëшь. Нет? Хуй с тобой, мы сестру достанем. Папаня поймëт, что мы не шутим, когда тебя найдут в канаве с перерезанным горлом. И точно раскошелится.

Он сплëвывает на пол.

Я медленно выдыхаю. Плечо дико болит, но это ерунда. Главное — понять сколько их, как выйти.

— Ну чë? Мы поняли друг друга? — резко хватает меня за волосы на макушке, запрокидывает голову.

— Поняли, — говорю тихо.

Ещё одна ухмылка искажает тонкие губы.

— Хороший мальчик. Только смотри, — сажает меня вертикально, — за каждый неудачный дубль я лично буду ломать тебе пальцы. Все. По одному.

Он отступает, включает запись.

— Ну давай, мажор, улыбайся папочке!

Его побуждающий удар по груди заставляет правую руку дёрнуться. Белая молния боли бьёт от шеи до локтя. В глазах на секунду темнеет.

— Говори чётко!

И я говорю. Ровно то, что они хотят слышать. И как.

Главарь довольно хмыкает, выключает запись.

— Ну вот, мажор, можешь, когда надо. Мирош, проследи.

Мы остаëмся вдвоëм.

Двойное свидание… охуеть просто.

Он сидит на деревянном ящике, нервно курит. Достаëт телефон и бесцельно пролистывает посты, не читая.

— Ты же понимаешь, что тебя первым опознают?

— Заткнись, — бросает он, но голос сбивается.

— С девчонками что?

— Ничего. Нам они нахуй не упали. Батька твоего обезжирим и свалим за границу, — волнуется так, что чуть телефон не роняет. Настолько руки трясутся.

— Ты такой идиот. Нахрен с таким дурачком делиться? Тебя же сольют при первой возможности.

Мирон резко встаёт, подходит ко мне. В глазах страх. Чистый, животный.

— Ты ничего не знаешь!

— Похищение, вымогательство, тяжкие телесные, которые при правильном прокуроре сойдут за покушение на убийство. Это двадцатка, минимум. Тебе сколько? Восемнадцать? Девятнадцать? Смазливый сильно для зоны. Не советую.

Он сжимает кулаки, но не бьёт.

В этот момент снаружи раздаются шаги. Возвращаются остальные.

— Всё, герой, переезжаем, — говорит старший.

Один из бугаëв, тот что уже с бинтами на носу, подходит слишком близко. Ничему его жизнь не учит.

От него перегаром несëт даже больше, чем от главаря.

— Куда? — поднимаюсь на ноги, пошатываясь.

— В уютное местечко. Там посидишь, пока папочка…

Не даю договорить.

Резко бьюсь лбом в переносицу ближайшего бандита. В уже сломанный опухший нос. Он орет, хватается за лицо, но не падает. Бинты краснеют от крови. Он шатается к стене.

Разворачиваюсь корпусом, швыряю связанные руки в горло второму. Как же больно, чуть сам не вскрикиваю. На чистом адреналине держусь.

Попадаю костяшками пальцев в кадык. Он давится, хрипит, но хватает меня за шею.

Главный орет:

— Да ёб твою!

Его кулак летит в мой бок. Уклоняюсь не до конца — удар скользит по ребрам. А-а… В кулаке лезвие было.

Теряю равновесие и падаю на битое стекло. Куртка смягчает падение.

Резко переворачиваюсь на спину, подтягиваю колени. Когда носатый наклоняется — бью обеими ногами в живот, и тот летит на главного. С ног сбивает. Оба рушатся.

А я вскакиваю.

Мирон всё это время стоит у двери. Наши глаза встречаются.

— Мирон! Блядь! — ор из-под тяжëлого тела.

Но Мирон… отступает.

На секунду его лицо искажает гримаса то ли страха, то ли растерянности.

Этого достаточно.

Бросаюсь к двери, вылетаю в коридор.

Ноги подкашиваются. Каждый шаг отдаётся в спину тупой болью. Но хуже другое. Живот.

Там, под рваной курткой, тёплая липкая лужа растекается всё шире. Кровь хлещет при каждом резком движении.

Я был прав. Это заброшенный старый завод.

Выбегаю в сумерки. Небо грязно-серое. Втягиваю в лëгкие ледяной кислород.

Впереди — разбитый забор, куча мусора, и дальше… узкая улица.

Сзади шум. Нельзя останавливаться.

— Стой! — слышу, как догоняют.

Справа раздаëтся рычание. Потом лай. Стая дворняг, голодных и злых, выскакивает из-под груды шин. Первая, пятнистая, с облезлым ухом, бросается на меня, но попадает на гопника с пробитым носом.

Ещё бы секунду, и схватил меня.

— А-а-а, сука! — кричит гундосо.

Остальные замедляются.

Мой шанс.

Переваливаюсь через забор, падаю на асфальт. Голова кружится. В глазах — чёрные точки.

Чувствую, что весь свитер уже липкий от крови, насквозь пропитан.

Но вот она — дорога. Выскакиваю прямо на середину.

Свет фар слепит. Приглядываюсь: ДПС.

Вы мои родные!

Патрульная «Лада» звонко сигналит, тормозит в метре от меня.

Меня штормит и шатает, делаю шаг, падаю связанными руками на капот. Еле на ногах держусь.

— Ты что?! — с пассажирского выныривает патрульный.

Дальше туман.

Меня волокут к машине. Что-то кричат в рацию, выхватываю слово "скорая". Вдалеке лай собак.

А я живой.