14

Яся

Больница. Полночь.

Время посещения давно прошло, но для меня сделали исключение.

Здесь тишина не тихая. Она звенит. Звенит в ушах, в висках, в кончиках пальцев.

Коридор тонет в полумраке. Тусклые светильники режут глаза. Или не они. Может, антисептики. Может, слëзы, которые отказываются выпадать.

Это Тома у нас за день наплакала столько, что хватит на целый бассейн. Я — нет. Я не могу.

Мне просто невыносимо плохо.

Раньше… Когда-то давно, в прошлой жизни, не со мной… я так хотела, чтобы он исчез.

А теперь.

Теперь я схожу с ума от одной мысли, что он мог действительно исчезнуть.

Это я. Это я его подставила. Это из-за меня он сейчас там, с трубками в венах.

Мог умереть.

Мог не проснуться.

Представить боюсь эту пустоту. Мир без него… Просто смешно, не бывает так, невозможно.

А чуть не случилось.

Я так виновата. Прости, прости, прости…

Закрываю глаза — и снова там.

Прокат коньков. Народ копошится у стойки, злится, что никто не обслуживает. Мы с Томой переглядываемся. Пять минут. Десять.

Звоню Диме — выключен. Тома набирает Мирона — то же самое.

— Может, там сеть не ловит? — щурится на телефон.

Но у меня уже от тревоги живот сводит.

Прохожу в подсобку первая. Полутëмный коридор. Пусто везде. Половина дверей закрыта, а последняя — выход на улицу, к дворовой дороге.

По лестнице в подвал спускаемся. И там видим кровь.

Я сначала не поняла, что это. Наклонилась, на автомате рукой дотронулась. До сих пор чувствую её на кончиках пальцев. Остывшую на холодном полу, но ещё липкую.

И мир рушится.

Мы выбегаем наверх. Звоним дяде Игнату. Ждëм полицию.

Дима ведь не просто старшеклассник, пропавший меньше часа назад. Дело моей семьи ещё на слуху, недавно арестовали организаторов. Такая шумиха была…

Нас допросили, заставили написать кучу бумажек. Тома сквозь сопли и слëзы показывала переписки и фотографии с Мироном.

А я… что я могу? Только проблемы создавать.

Открываю глаза — больница.

Всё позади. Самое страшное.

Операция. Несколько часов в палате интенсивной терапии. Он очнулся. В порядке. Сейчас с ним говорит доктор и следователь.

Родители звонят.

Знаю, о чëм они попросят. Каждые двадцать минут: "домой, домой, домой". Жалеют. Меня. Даже смешно. Чего меня жалеть? Меня проклинать нужно.

Но я не поеду никуда. С места не сдвинусь, пока его не увижу.

Сбрасываю вызов. Пишу: "Пока не могу говорить, ложитесь спать, скоро буду".

Из палаты выходят.

— Проснулся. Пять минут даю. Поздороваешься и сразу домой, — друг дяди Игната говорит.

Киваю много раз. Спасибо тебе, добрый человек.

Сердце колотится снова. Дыхание перехватывает.

Захожу и вижу Диму.

Бледность кожи, почти сливающаяся с подушкой. Правое плечо, как неестественно гладкий бугор, в бинтах. Слева капельница к вене присосалась.

Глаза на меня смотрят. Синева такая яркая, живая.

Знаю, что было с ним, в каком состоянии доставили. Видела, как везли на каталке, обездвиженного, без сознания.

Никогда раньше настолько страшно не было.

Он и сейчас ещё обессилен, на себя не похож. Но в одном взгляде столько жизни… на десятерых хватит.

Губами беззвучно шевелит…

— Дим, прости… — подбегаю к кровати, — пожалуйста, мне так жаль, прости…

Вот оно, для чего слëзы копились. Все до этого момента. Так сильно льются, что даже больно. Щëки разъедают, по подбородку катятся к шее. Дышу через раз. Всхлипываю.

К нему прикоснуться боюсь. Рука в сантиметре от его руки застывает.

— А ты… — произносит тихо, — кто?

Слëзный кран вмиг перекрывается.

— Дим… ты серьëзно? Я же… Мы же друзья.

Он закатывает глаза, вздыхает глубоко, но сжимается и хрипло кашляет.

— Ясь, ну какие друзья? Опять ты за своë? Всё. Езжай спать.

Губы сами широко растягиваются. Хочется смеяться истерично, из последних сил держусь.

— Я тебя столько часов ждала. Не поеду!

— Тогда давай по новой. Ты кто?

Дурак. Нашëл время.

Наклоняюсь резко, в уголок губ впечатываю короткий поцелуй. Отлетаю.

На его лице вырастает лëгкая удивлëнная улыбка.

— Я так испугалась. Очень больно? — щëки мокрые вытираю.

— Пока нет, — на капельницу кивает, — даже наоборот. Хочешь пожалеть — приезжай завтра.

— В десять. Доктор говорил, что тебя в стационар переведут утром. Там с десяти посещение.

— А сейчас сколько?

— Больше двенадцати.

Он присвистывает, дëрнув бровью.

— Мне телефон принесли. Мой. Подай, — справа от кровати железная тумба на колëсиках с какой-то аппаратурой, сверху чëрное пятно айфона, — хочу отцу позвонить. Я нормально говорю?

— Медленнее, чем обычно, — вкладываю телефон в ладонь здоровой руки.

— Кажется, что вместо головы бочка с селëдкой. Мысли хрен уловишь.

Так на душе тяжело становится. Это всё из-за меня.

— Прости…

— Так. Всё, — обрубает, — не начинай. Лучше привези мне что-нибудь на завтрак. Больничную еду терпеть не могу.

Киваю. Столько эмоций внутри. День сумасшедший.

— Ты какой-то… определëнный ресторан хочешь?

— Да. Сама приготовь.

Взгляд в пол падает. Улыбаюсь, наверное, по-дурацки. Я ведь изначально так и хотела… Чуть не спросила, что для него сделать. Но в последний момент застеснялась.