31

Шесть часов и четыре сотни километров спустя

Я верно с катушек окончательно слетел. Какого хрена сюда припëрся?

Моя школа празднует в "Театре". Я должен, как гвоздь вечера, завалиться без предупреждения в самый разгар веселья…

Но я здесь. Сижу в машине около дешманского кафе на набережной.

Время — почти шесть.

Солнце висит, как приколоченное. Окна открыты, но воздух не движется. Река ленивая. Блестит жирным бликом.

Тома выложила фотографию, за спиной сияет вывеска "Волна". Этой Волне уже лет семьдесят. Давно снести пора. Но нет. Пока крыша не обвалится на головы, никто и пальцем не пошевелит.

Мне просто нужно увидеть их вместе: рыжика и Ваню. Тогда снова отпустит. Вспомню, в каком котле варился все эти месяцы.

А то Ясина улыбка меня из колеи выбила. Думаю о ней всё время. Перестать не могу. Уже и фото из галереи удалил, а всё равно перед глазами стоит.

То, что Лео здесь, я почему-то не сомневаюсь. Где ему ещё быть? В такой день.

На его личной странице давно, кроме выставок и красок, нет ничего. А последняя выставка была в Калининграде две недели назад. По-любому успел вернуться.

Оскар бы не стал скрывать, если бы Лео заявился в "Театр". Его там нет. А, значит, остаëтся только один вариант.

Долго я ещё буду издали в окна заглядывать? Не видно ж нихрена.

А если они выйдут, заметят Ауди… Надо подальше отогнать.

Завожу мотор, сдаю назад.

Тормоз.

Двери кафе распахиваются. Сначала гулкий попсовый бит вырывается наружу, а потом большая гудящая компания. С шариками.

Человек тридцать и среди них — она. Идëт в числе последних.

Красотка в длинном белом платье.

Как она может быть такой… счастливой?

Смеëтся беззаботно. Не слышу, далеко слишком, но вижу, как улыбается, как вертится, пританцовывая.

Весело ей.

Голову вскидывает. Волосы сгребает в охапку, чтобы поднять на макушку. Шею открывает, вырез на спине. Соблазнительный.

И опять вопрос: зачем приехал? Спокойно же жил.

Вани поблизости не видно.

Престарелый фотограф с длинным объективом на груди строит людей на фоне набережной. Типично творческий тип с козлиной бородкой.

Ясю в центр ставит. Ну, естественно. Больше здесь смотреть не на кого. Можно остальных распустить, весь запас зеркалки на рыжика истратить.

Что этот мудила и собирается сделать. Цапает мою девочку за талию и к парапету подталкивает. Яся растерянно ускоряется, чтобы оторваться. Тот перехватывает. Поднимает камеру, будто это индульгенция на лапанье молоденьких девушек.

Я тебе этот объектив сейчас в глотку запихаю! Лапы убрал!

Ярость застилает взгляд. Ноги сами идут.

Фотограф, отскочив от рыжика на три метра, распластался пузом на земле, чтобы кадр снизу сделать.

— Богиня! Это шедевр! Устрою тебе кастинг… — замечает моë приближение и замолкает.

И Яся меня замечает.

Бледнеет. Губами беззвучно моë имя произносит. В огромных серых глазах помимо шока — страх чистый. Взгляд уводит.

Боишься меня, милая?

Правильно делаешь. Я на части тебя готов разорвать. Всë, что подавлял в себе полгода, сейчас наружу рвëтся. Всё, что склеивал, одним взрывом сдетонировало. От взгляда твоего высокомерного, сука. Как же сильно я тебя ненавижу…

Время по шву трещит. Пространство. Я. Мы.

Секунда, две. Я на неё смотрю, она — нет. В сторону.

До такой степени тебе противен?

Молчание это тяжëлое — душит. Она меня без жалости презрением убивает. При всех. Чего, мол, припëрся? Не звала. Проваливай.

Нет, милая. Так не пройдет. Хватаю её за запястье и увожу.

Кожа под пальцами горячая, пульс бьётся бешено. Но идëт.

Тяну Ясю за собой мимо ошалевших одноклассников, мимо фотографа, который так и застыл на каменных плитах.

Яся спотыкается, но я не останавливаюсь.

Доходим до машины. Дверь открываю.

Садится сама. Без истерик. Даже заталкивать не пришлось.

Падаю за руль и педаль газа вдавливаю до упора. Трогаемся на разгон. Пулей.

Петляю между рядов. Клаксоны матерят нас с трëх сторон разом.

Что? Так и будешь в окно смотреть? Совсем нечего сказать? Не попросишь, чтобы я потише ехал?

А если так?

Выскакиваем на главную дорогу.

Резко до ста. Машина рычит, прижимаясь к асфальту.

Вираж вправо. Втискиваюсь между Газелью и отбойником, зеркало царапает металл.

Боишься. Вижу, что боишься. Губы дрожат.

Левый поворот. Ручник в ход, зад срывает. Машина идëт юзом. Выруливаю и резко на тормоз.

Останавливаемся точно у обочины.

Крови не остаëтся, адреналин чистый в венах. Сердце на разрыв колотит.

Сквозь закрытые стëкла просачивается запах горелой резины.

Её грудь вздымается частыми волнами. Пальцы сжимают ткань платья. Яся переводит, наконец, серые глаза на меня. А они блестят, но не от слëз. И страха в них нет ни капли.

Гнев колкий. Стрелы мечет.

Это меня уже устраивает. Это лучшее презрения.

И сексуальнее в сто крат.

Я резко наклоняюсь. Ладонью обхватываю тонкую шею сзади. Притягиваю и тут же впиваюсь поцелуем в её губы.

Вместо того чтобы отпрянуть, попытаться оттолкнуть, послать, она отвечает. Прикусывая мою нижнюю губу, приоткрывает рот, языком с моим сталкиваясь. Целует столь же яростно и страстно, с тем же напором, что и я, если не сильнее.

Что?..

Отрываюсь первым.

Не понимаю. Она серьёзно? Для неё это так легко? Жажду изображать.

Целую ещё раз, и снова она меня не отвергает.

Мы дышим в одну точку. Горячо. Резко. Прерываясь на короткие стоны. Она изгибает спину, пальцами цепляется за мои плечи, на шею переходит, гладит, сжимает волосы на затылке.

И от всего этого просто схожу с ума. Крышу от неё сносит. От вкуса, от запаха, от того, как тело её, вздрагивая, отвечает на каждое моë прикосновение.

На сладкий сон похоже.

Целую её губы, шею. Глажу через тонкую шëлковую ткань. Обнимаю. Ладонь прокатывается по спине вниз, к талии, завожу вперёд, вверх. Подушечки пальцев натыкаются на твëрдый сосок…

Бля… Она всё-таки без лифчика.

Член деревянный, врезается в молнию брюк. Яйца ноют. Каждый её вздох пиздец как бьёт пониже живота.

Сдохну, если прямо сейчас её не трахну.

И даже не пытайся сопротивляться. Не денешься никуда. Поздно.

Нащупываю рычаг опускания сидения. Яся откидывается почти в полное горизонтальное положение. Шумно выдыхает от неожиданности прямо мне в губы.

Мы продолжаем. Безумие.

Задираю подол платья. Шёлк сминается в ладони. Яся резко выгибается. Смотрю на то, как она закусывает губу. До белизны, до боли. Чувствую, как её бёдра дрожат под моими пальцами. Рука натыкается на мокрую ткань трусиков. Горячо. Промокла насквозь.

Бля. Стоп! Мы посреди, мать его, улицы!

Шарахаюсь обратно за руль. У лобового уже пара зевак.

Нахуй пошли, кино отменяется!

— Поднимись, — бросаю Ясе.

Трогаемся обратно в поток.

Дышу, как после спринта. Она садится ровно, опять взгляда моего гнушается. Или намеренно провоцирует. Я уже нихера, если честно, не понимаю. Вообще.

Едем в тишине, без музыки. Только дорожный гул из приоткрытого окна. На красном светофоре тормозим.

Двадцать секунд стоять. Не тратить же это время впустую?

Склоняюсь через подлокотник. Беру Ясю за подбородок, поворачиваю к себе. Ахнуть не успевает, как мои губы уже прижимаются к её рту, жестко, без прошлой нежности.

Гудок сзади. Так быстро.

Поднимаю глаза, светофор зелёный.

Весь путь также в молчанку играем. Будто оба понимаем, что любое слово может испортить всё.

До дома успеваем простоять ещё четыре светофора.

Последний — длинный. Перед въездом в частный сектор. Почти девяносто секунд.

В середине поцелуя беру её руку. Аккуратно за кончики пальцев. Почти ласково. По своему торсу спускаю вниз.

До ремня не успеваю дойти, как она дëргается. Замирает всем телом.

Что, милая?

Парню своему передумала изменять?

Эта мысль отрезвляет и злит. Откидываю её кисть, как догоревшую спичку.

Глаза на дорогу.

Кто тебя будет спрашивать?