21

Я две недели до этого проводила большую перемену с Ваней и Оскаром. Познакомилась с половиной старшеклассниц, которые мечтали покорить душу Немца, но покоряли только его тело.

Любвеобильный до неприличия. Называет себя ценителем красоты. Без стеснения, прямо при потенциальных пассиях. День пройдет зря, если никого в углу не зажмëт.

Поражает количество желающих оказаться в этом самом углу.

Ване иногда строили глазки, но без особого напора. Он с первого класса принадлежит королеве красоты. Все в курсе.

Закрывала на это глаза только я. Но теперь уже не получится.

Сейчас он другой. В её присутствии. Тихий, задумчивый.

Мне нельзя себя выдать, поэтому смотрю куда угодно, только не на него.

Дима что-то шутить пытается, Диана подхватывает. Вместе получается идеальный тандем.

Так и хочется голосом Гузеевой сказать:

— У нас есть пара!

Свести этих весельчаков за ручки и отправить в закат.

А мне Ваню оставьте.

Весь день в собственных мыслях брожу. Никого не замечаю.

Последняя литература.

"Белые ночи" Достоевского. Иду к кабинету, обнимая потрëпанную библиотечную книжку.

Вчера читала, потому что надо. А сегодня вспоминаю мечтателя, и в груди от тоски щемит.

— Эй, — кто-то за рюкзак останавливает.

Оборачиваюсь. Дима.

— Не слышишь?

Качаю головой отрицательно.

— Звал тебя.

Честно ничего не заметила.

Тыльной стороной ладони лоб мой пробует.

— Всё нормально, — отстраняюсь.

— Тогда в девять будь готова.

Добровольно подвергнуть себя ещё одной пытке? Нет, спасибо.

— Дим, я на самом деле… не очень хорошо себя чувствую. Правда. Сначала не болело почти, но сейчас резко повернусь и кружится всё.

— Так может в больничку?

— Нет! Поспать. Это самое верное, — затылок трогаю, на синяк натыкаюсь.

Он наклоняется почти вплотную. Сканирует мою ложь.

— Стесняешься со мной идти куда-то?

И это тоже.

— У меня травма…

Улыбка его хитрая обезоруживает сильнее взгляда. Чёрные прядки, утром назад зачесанные, уже на бровях лежат. Тоже с мокрой погодой не дружат. Почему у него кожа такая гладкая? Как светлый шëлк. И глаза синевой искрят, будто задумал что-то.

— Ну ладно, поправляйся, — произносит небрежно, подаëтся вперёд и в губы быстро целует.

Быстро, потому что я в ту же секунду назад отскакиваю. Ко рту руку, как щит, прижимаю.

И не выкрикнешь ничего ему, не отчитаешь. Коридор. Люди. Знает же, что внимание привлекать не стану.

По сторонам озираюсь. Вроде не заметил никто. Кого я обманываю?.. Заметили, просто вид делают.

Крепче прижав к себе Достоевского, к классу устремляюсь.

Весь год так будет? С коротким перерывом на турнир по шахматам? Ну какой из него шахматист? Если только соперников гипнотизирует, ходы неверные внушает… Или запугивает.

После уроков на остановке ждёт заказной автобус. Перекидываюсь с Анатолием парой фраз о том, как прошёл день, но внутрь не захожу.

Пятьдесят четвёртый приезжает за минуту до того, как у неба кончается терпение. Дождь столбом.

Мест уже немного. Сажусь ближе к проходу в самом центре.

Ничто так не отражает погоду, как общественный транспорт.

Люди, как носки в стиральной машинке. Одинокие, мокрые, крутятся, толкаются и конца и края этому хаосу не видно.

Надо мной нависает какой-то тип с грязной спортивной сумкой. С соседнего кресла бабушка с авоськой ворчит, что я еë притесняю. Ножки мои спрятаны под сидушкой, но каким-то образом их дважды отдавливают.

Капли дождя стучат по крыше, напоминая: "А могла бы сейчас с Анатолием обсуждать литературу золотого века».

Это я ещё молчу про время в пути, которое из сорока минут превращается в полноценные два часа.

Домой добираюсь на пределе.

Форму меняю на растянутые штаны, майку, падаю в кровать и закутываюсь в одеяло. Отрубаюсь в ту же секунду.

Перед закрытыми веками вечеринка на красивой вилле. Ну ещё бы. Всю дорогу о ней думала. Там почему-то лето, море и Леонардо ДиКаприо поднимает бокал с салютом на заднем плане.

В сон проникает манящий запах. Сладенький, чуть с кислинкой…

Мамин яблочный пирог с корицей.

Вот это я понимаю — утро с большой У.

Потянувшись, глаза открываю, но утра не нахожу. Темно за окном.

Заливистый смех доносится. Мамин.

Тëтю Галю с третьего этажа позвала, наверное. А где тëтя Галя, там и мои любимые блинчики.

Ползу на кухню за дозой вкусняшек.

А вместо тëти Гали…

— Ты что здесь забыл?!

Мама тут же сталкивает брови. Взглядом мне уже подзатыльник отвесила.

— Доченька, ты как себя чувствуешь? — заботу изображает, — Димочка мне рассказал о случившемся. Бедняжка моя, что ж не позвонила?

Димочка?!

Доченька? Что за приступ нежности?

Мама встаëт, место освобождая.

На наших шести квадратах не разгуляешься. Стол у стены. С одной стороны холодильник, с другой — дверь. Северинов из-за габаритов не втиснулся бы, сидит посередине. Спиной к гарнитуру.

Перед ним блюдце с остатками пирога, чашка чая.

Но самое странное, это то, как он выглядит. Свитер на рубашку и… очки! В ботаника решил поиграть, за кашемировым объëмом мышцы свои спрятать.

— Доченька сади-ись, — протягивает мама.

По глазам её вижу, что всё. Пропала полностью. Внуков ждёт.

Приходится подчиниться.

— Я же сказала, что никуда не пойду, — полушёпотом выдавливаю.

— Мимо ехал. Решил витамины завести.

На подоконнике огромная корзина с фруктами. Не сразу её заметила.

— Ой, я же у соседки забыла… — мама полна желания ретироваться.

— Что? — я против.

— Соль.

— Какую соль? Вон же она, — на стол показываю.

— Этого мало, — точка. Она в любом случае уйдёт. Предательство в родной семье.

Убегает, даже не накинув куртки.

— Что за маскарад? — уже в голос бросаю.

Очки поправляет.

— Устаю от линз иногда.

А! Так всё-таки линзы. Я так и знала. С самого начала!

Всматриваюсь внимательно. А цвет такой же. В слабом свете кухонной люстры немного темнее обычного, но всё равно: ярко-синий. Только блеска меньше.