29

В шесть было тридцать семь. В семь уже тридцать восемь, а через два часа тридцать девять.

Это я изнутри от стыда сгораю. Заслужила. Организм сам себя наказывает за то, что я такая тупая. Голова тяжëлая, мысли вьются беспорядочным роем, но одна из них, как оса, чëтко и часто жалит в болевую точку: я сама виновата, не надо было идти.

Больно и унизительно.

Единственным правильным решением за вчера было сбежать без куртки. Видимо, подсознательно хотела не только наказания, но и спасения.

Неделя болезни — это величайший подарок. Если повезëт, подхвачу воспаление лëгких и проваляюсь все три. До самых каникул.

Я так боюсь возвращаться в школу, что, может быть, стоит вообще уйти? Вернусь в прошлую. Буду снова с Томой учиться.

Не могу здесь. С ними.

С Димой и Ваней.

Северинов же ему всё расскажет. Уже рассказал, наверное. А сообщение то? Тоже Дима написал? Ну конечно. Вскрыл телефон, а потом решил догадки подтвердить. А я повелась.

Дурында.

И вот в таком мучительном бреду валяюсь целое воскресенье.

Мама заправила меня парацетамолом и литром чая с малиной. Настояла на том, чтобы я расчесалась и теперь вокруг кровати бесцельно кружит.

Нужно от меня что-то, никак сказать не решится.

— А ты Димочке написала, что заболела? Может, он навестить захочет…

— Мам, — обрываю. Только не этот разговор, только не сейчас.

— Мëд же обещал привезти, такой повод…

Я и без того — один сплошной нарыв, а она солью посыпает.

— Не хочу.

— Да что ты не хочешь? Давай соберись. Я тут пока у тебя уборку сделаю, а то развела свалку, скоро мыши заведутся. Спугнëшь ведь Димочку.

— Прекрати его Димочкой называть! — не выдерживаю, хрипом вскрикиваю. Голос, как мотор тракторный, а всё равно надрываюсь. Не поймëт же по-другому.

— А как?..

— Никак! Мама, господи! Хватит уже! Пожалуйста, никогда о нëм не вспоминай!

Выпаливаю на эмоциях и жалею в ту же секунду. Потому что дальше в меня летят тысяча и один вопрос, на которые я никогда не отвечу. Как бы она не давила.

Может у кого-то и есть супер доверительные отношения с родителями, но это точно не мой случай.

К стене отворачиваюсь, к голове подушку накрепко прижимаю, и последнее, что слышу:

— Никогда не поздно извиниться.

Вот такая у меня мама. Моя поддержка и опора.

Папе позвонить хочется, поговорить просто так, ни о чëм, на температуру пожаловаться, чтобы просто пожалел, зайцем назвал. Но невозможно это.

Он звонит всегда сам. А в последний раз предупреждал, что на три-четыре недели пропадëт, но потом ещё чуть-чуть и отпуск. В ноябре.

Говорил, что переживать не о чем, всë под контролем, в порядке и безопасно. Он так всегда говорит, когда на задание уходит надолго. А я всегда эти дни дышу через раз.

Сейчас уже легче, конечно. Привыкла.

К вечеру выползаю из берлоги своей на кухню.

Там корзина фруктовая стоит на подоконнике. Как ни в чëм не бывало, как будто и не было вчерашнего.

"Я ни к кому и никогда так не относился".

Дурак! Какой же ты дурак! Сдалось мне твоë отношение!

Ну вот. Слëзы опять. Кожа на щеках и так на корку пустынную похожа. Скоро трескаться будет.

— Мам, не храни всё вместе. Испортится быстро. А лучше отнеси тëте Гале, — со стаканом воды и таблеткой выхожу, отвернувшись к стене, чтобы лица моего видно не было.

Снова в постель заныриваю.

Понедельник встречает меня цифрой сорок.

Мамина подруга, как я её называю, доктор Лиза, заходит перед работай, берëт кровь на анализ, но антибиотики назначает сразу. Десять дней.

Пишу Виктории Сергеевне, что на больничном, пишу Томе и…

И всё. Больше некому.

Интересно, Ваню ничего не смущает? Когда он видит у себя в отправленных просьбу встретиться? Ах да, ему же Северинов всё рассказал.

Ни за что не вернусь.

Во вторник хуже. Голос совсем пропадает. Могу спать и пить что-нибудь горячее. Фильмы не смотрятся, мозг не может уследить за сюжетом. Про учëбу вообще молчу. Читать физически больно.

Не знаю, может, пока я на лавочке такси ждала, меня тайно покусала летучая мышь с новым супер-штампом ковида. Болею обычно легко, а тут прям жесть. И с каждым днём хуже становится.

Среда, четверг, пятница.

Дни в сплошную кашу смешиваются. Из комнаты не выхожу почти. Сначала мама переживала сильно, доктору Лизе весь мозг вынесла.

Ухаживала с перебором даже. Как племянница пожилого миллионера, который обещал свой особняк завещать самому заботливому родственнику.

А в субботу утром зову, зову. Но ответа нет. Думаю, может в наушниках, не слышит. Захожу на кухню, а она в стену смотрит.

Чернее тучи.

— Ма-ам, — вмиг мне страшно становится.

Сердце замирает от глаз её мутных, — мам, всё нормально? Что-то с папой?

— А?.. — взгляд проясняется с удивлением, — с папой? Всё хорошо. Командир его недавно писал. Раньше срока вернутся.

Значит нет. Фух. Выдохнуть можно. Но мама всё равно, как под гипнозом.

— Что тогда?

Вымученную улыбку выдаëт. Только рот, в глазах по-прежнему туман.

— Всё хорошо. Устала просто. Будешь кушать?

Насколько хорошо, я понимаю только на следующий день, когда доктор Лиза выписывает мне новое лекарство:

— Препарат последнего поколения. Дорогой, но на порядок эффективнее аналогов.

Замечаю, как мама в лице меняется при слове "дорогой", но вида при подруге старается не подавать. И странно это. Просто в голове не укладывается. Я уже и забыла, когда мама в последний раз на цены смотрела. В последнее время, так вообще, деньгами сорит неприлично.

Она ждёт, пока подруга уйдëт, и только потом на сайт аптеки заходит.

А посмотрев на цифры, начинает плакать.