7

— Тебя зовут Лео?

— Ваня, — не поднимая глаз, отвечает.

Пульс потихоньку успокаивается. Несколько минут уже стою неподвижно.

Кошусь в окошко и вижу двух одноклассниц. По одной у каждого выхода. Караулят.

— Ты художник? — спрашиваю и сразу же губу закусываю.

Полотна, кисти везде. Кто ж ещё?

— Нет, — продолжает карандашом по листку шаркать, как по нервам моим.

Пока он рисует, есть время оглядеться. На полу несколько картин без рам смотрят в стену. Одна, самая высокая, стоит неплотно, одним углом подоконника касается.

Пытаюсь заглянуть, что там, и получаю:

— Не вертись, пожалуйста.

— Да, прости, — возвращаюсь в исходное.

Почему Ваня, если его Лео назвали?

В последний раз меня взглядом смиряя, он кивает и подходит.

На бумаге мой портрет чёрно-белый. Моë лицо. Заплаканное, грязное, припухшими губами и носом.

Так я и выгляжу сейчас.

Жалко.

— Ты красивая.

От его слов ещё больше тушуюсь. На гольфы свои смотрю. Правый треснул прямо на пальце. Ноготь торчит. Кеды в углу за шкафом валяются: бросила, когда спряталась.

Какой стыд… Куда там проваливаются обычно? Я готова.

Ваня не собирается меня утешать. Вообще никак моë унижение не комментируют. И спасибо ему за это.

Молча планшет передо мной на столик кладёт и к мольберту возвращается. Будто так и надо. Будто мы давние друзья, и я просто зашла его проведать.

Растирая щеку рукавом, в окно опять смотрю.

— Можно я у тебя останусь?..

Угукает.

Не все в этой школе чокнутые.

Та высокая картина у подоконника — портрет. Не решаюсь её поворачивать, а только на корточки сажусь рядом, чтобы разглядеть.

Девушка нарисована. Близко, по ключицы. Шея лебединая, волосы в высоком тугом пучке. Смотрит вверх возвышенно… Гордо.

Очень красивая. Намного красивее меня.

Сейчас особенно.

— Диана, — от неожиданности вздрагиваю.

Ваня отошёл от своей работы и смотрит оценивающе. Потом, вытянув руку, штрих кистью делает, и снова шаг назад.

— Это твоя… подруга? — в последнее мгновение заменяю слово "девушка". Не хочу, чтобы у него была девушка. Не знаю, почему.

— Да, — в бархате грусть скользит.

Он же сам со мной заговорил? Значит, хорошо настроен. Значит, и подойти можно.

Останавливаюсь у задника картины и спрашиваю:

— Можно посмотреть?

С каких пор я такая смелая?

Разрешает. Мучителям моим не разрешил, а мне можно.

Давлю улыбку глупую, но она сама наружу рвётся. Яся-Яся…

На мольберте тоже портрет, но сложнее. Больше деталей. Да и сам он большой, размером в пол меня. Сцена цветами украшенная, а в центре балерина танцует.

Тоненькая и изящная, как статуэтка фарфоровая. Нога высоко назад подкинута, руки в параллель полу.

Как живая.

Ваня очень талантливый, очень. Меня с ходу нарисовал, а это… вообще словами не описать.

— Это та же девушка? — узнаю черты лица.

— Диана, да.

— Очень красиво, никогда ничего подобного не видела…

Вот! Опять. Ну что я несу?

"Никогда не видела". Теперь он решит, что я никогда в музей не ходила. Простушка неотесанная.

А я ходила. Тома прошлым летом решила себе культурного парня искать, так мы с ней ни одной выставки не пропустили.

— Спасибо, — улыбается… Конечно, улыбается. Я выгляжу смешно, — Вон там раковина есть, — машет за узкую перегородку в углу.

Раковина, насквозь пропитанная разными красками, оказывается совсем малюсенькой. Приходится постараться, чтобы всё не забрызгать. Полотенца нет, вместо него несколько тряпок. Старые. Мои ровесники, похоже.

Кое-как привожу себя в порядок. Оборачиваюсь и чуть в белую рубашку Вани не врезаюсь.

— Прости!

— За что? — улыбается опять, по-доброму. Но эту улыбку вынести невозможно. Под кожу мне проникает, искрит.

Шаг в сторону, и парень уже руки моет.

А я, чувствуя себя полной дурой, к окну мельтешу.

Стоит одна. Та, что с крысиным носиком.

Стëкла пропускают отдалённую музыку, но искажают слова. Непонятно, кто говорит.

— Поможешь? — слышу и вздрагиваю снова.

У Вани в руках фен, но не обычный. Широкий такой, на тепловую пушку похож.

— Это акриловые краски, быстро высыхают, — поясняет.

Так странно.

И так мне здесь нравится. С ним. Первый раз в жизни вижу, а как будто сто лет знакомы.

"Быстро" растянулось на час. Руки хотели отвалиться, но я приказала им терпеть.

Ваня несколько раз выходил, по телефону говорил. Один раз отлучился надолго, взяв пиджак, а вернулся с рулоном жёлтой бумаги и липкой лентой.

Мы картину новую упаковывали.

Мы! Вдвоём!

Общее дело.

Ну как так? Недавно паниковала, умереть хотелось от обиды. Думала, ноги моей больше в школе этой проклятой не будет…

А сейчас будто крылышки за спиной.

— Из какого ты класса? — решаюсь спросить.

Пока мы курьера ждём, парень заваривает нам чай. Пакетики в жестяной коробке, описание на английском. Дорогой чай, а на кружках с внутренней стороны кольца тëмные. Неуместно, наверное, это мыть сейчас… Да и нечем.

— А. Класс Виктора Караулова.

Вздыхаю расстроенно. Не мой… Меня в "Д" зачислили. Считается самым простым в плане учебной программы, а "А" самым продвинутым.

Ещё до того, как делаю первый глоток, телефон звонит. Его.

Курьер приехал.

— Мне пора, но ты, если хочешь, оставайся, — на часы смотрит, — линейка закончится в одиннадцать. Ещё час и все разойдутся. Вот, — протягивает мне длинный рифлёный ключ, — завтра вернешь.

— Стой, — руку тяну к его спине, но одёргиваю, когда он оборачивается, — как мне тебя найти?

— Иван Макаров, найдешь как-нибудь, — кинув в меня короткой улыбкой, уходит. К лестнице завёрнутый портрет несёт.

Яся…

На ключ смотрю, на замок врезной в двери. "Вернёшь завтра", — в памяти слышится.

Завтра. Ни за что завтра не пропущу.