Глава 11. Ева

Как же. Он. Меня. Бесит.

Ну вот за что мне такое наказание? Этот напыщенный индюк, Гордей Самохин, весь день маячит передо мной. То в университете наткнёшься на его самодовольную ухмылку, то здесь, на катке, он словно нарочно оказывается в кадре, когда я снимаю тренировку.

А ведь я сама согласилась подрабатывать, вести сайт хоккейной команды. Рита тогда буквально выдернула меня из‑под носа Гордея, и поначалу я даже обрадовалась, что она избавила меня от его общества. Но… совсем не учла, что теперь буду видеть это наглое, идеально очерченное лицо каждый божий день.

Блин, вот это я лоханулась!

Сейчас‑то что уж кулаками махать. Договор подписан, люди на меня рассчитывают. А подводить не в моих правилах. Да и Рита так убедительно расписывала плюсы, что я не задумываясь согласилась.

Я рассказала ей про утренний инцидент, не став уточнять, что утренняя паническая атака случилась на глазах у Самохина. Не нужно ей знать всех деталей. Пусть думает, что я просто переживаю из‑за возвращения в социум.

Рита уверена: если я чаще буду бывать в окружении людей, конечно, с ней рядом, то смогу вернуться к прежней жизни. Она верит, что активность, новые задачи, команда помогут мне «раскрепоститься», снова почувствовать вкус к общению.

Я не уверена. Совсем не уверена. Но попробовать никто не мешает, верно?

Вот только как пробовать, если каждый раз, когда он проезжает мимо, у меня внутри всё сжимается? Не от восторга, а от раздражения. От странного, колючего чувства, будто он видит меня насквозь, будто знает, как легко вывести меня из равновесия.

Он подмигивает. Шутит. Ловит мой взгляд. А я злюсь на него, на себя, на то, как предательски замирает сердце в эти секунды.

Он просто хам. Самоуверенный, нахальный, невыносимый.

Но почему тогда я снова и снова ищу его глазами на льду? Почему замечаю, как идеально сидит на нём форма, как блестят от напряжения глаза, когда он ведёт шайбу? Почему ловлю каждое его движение, хотя клянусь себе не обращать внимания?

Это не интерес. Точно не интерес.

Просто… раздражает. Очень раздражает.

Так раздражает, что уже непонятно, где кончается злость, и начинается любование им.

— Берегись! — раздаётся громкий окрик, и в ту же секунду в лицо летит россыпь колючего снега. Гордей резко тормозит коньками прямо передо мной.

— Идиот, ты что делаешь?! — выдыхаю зло, даже не пытаясь скрыть раздражение. Конечно, он специально. А этот индюк лишь ухмыляется, ловит мой разъярённый взгляд, подмигивает и неспешно откатывается прочь, будто только что не устроил мне мини‑снежную бурю. — Неандерталец… — цежу сквозь зубы, отряхиваясь.

Вот где таких берут? С самого утра одно сплошное испытание.

Гордей резко оборачивается через плечо, ухмылка шире некуда, как у чеширского кота. — Чего ворчишь, Ева? Не нравится снег? Так зима на дворе, привыкай.

— Привыкать к твоим выходкам? Спасибо, обойдусь. У тебя в команде есть штрафная скамейка? Вот туда и отправляйся для пользы дела.

Он смеётся, качая головой, и медленно подъезжает обратно. — Ой-ой, какая грозная. А камера дрожит, боишься, что ли?

— Камера дрожит от холода, а не от тебя. И если ты сейчас не уберёшься в раздевалку, я сниму твой позорный отъезд и выложу в сторис с подписью: «Гордей Самохин король кривых коньков».

— О‑о‑о, угрозы пошли. Нравится мне твой боевой настрой. При первой нашей встрече ты молчала, а теперь и язык включила. Прогресс!

Я скрещиваю руки на груди, стараясь не выдать, как его взгляд, слишком пристальный, слишком насмешливый, снова заставляет сердце сбиваться с ритма.

— Мой язык включён с рождения, Гордей. Просто на тебя его обычно жалко тратить.

— Жалко? А мне кажется, ты просто ждёшь момента, чтобы меня уколоть. Признайся, тебе это нравится.

— Нравится? — фыркаю. — Нравится, когда ты исчезаешь из поля зрения. Вот это да, это мне по душе.

— А мне кажется, — Он наклоняется чуть ближе, голос понижается до полушёпота — что ты всё время меня ищешь. Совпадение? Не верю.

Когда он наклоняется ко мне, я невольно улавливаю запах его одеколона, свежий, с лёгкой горчинкой, перемешанный с едва заметным ароматом разогретого после тренировки тела. Этот запах ударяет в голову, словно неожиданный порыв ветра.

Ну не может так приятно пахнуть от этого напыщенного индюка!

Внутри всё сжимается от нелепого противоречия: мозг кричит «отвратительно!», а тело почему‑то тянется к этому запаху, впитывает его, запоминает. Как предатель, который в самый ответственный момент переходит на сторону врага.

Я делаю резкий вдох, пытаясь прогнать наваждение, поднимаю взгляд и встречаюсь с его глазами, они у него темные, как черная дыра.

— Ты настолько самовлюблённый, что думаешь, будто весь мир крутится вокруг тебя?

— Не весь. Но ты, да.

Я медленно выдыхаю, чувствуя, как щёки заливает жар.

— Иди уже переодевайся, нарцисс. А то команда без тебя заскучает.

— Заскучают, конечно. Но ты‑то не заскучаешь, правда? Будешь тут стоять, ждать и поглядывать на дверь раздевалки, вдруг я выйду.

— В твоих мечтах.

— В моих наблюдениях, — подмигивает он. — Ладно, Зайчиха, не кипишуй. Увидимся ещё.

И, наконец, отталкивается, плавно скользит к выходу. Я смотрю ему вслед, сжимаю камеру так, что пальцы белеют. Внутри ледяной ком злости.

Вот же… невыносимый!

Каждое его слово, как укол. Каждая ухмылка будто вызов. Он думает, что всё вокруг его личная сцена, а остальные лишь зрители, обязанные восхищаться.

Кто ему дал право так со мной разговаривать? Кто разрешил вторгаться в моё пространство, сбивать с толку, играть на нервах?

Он словно не понимает или не хочет понимать, что есть границы. Что его «шутки» не смешные, а оскорбительные. Что его намёки не льстят, а раздражают. Что его пристальный взгляд не волнует, а… волнует. Чёрт!

Нет. Не волнует. Ни капли.

Я злюсь не только на него, но и на себя тоже. За то, что ведусь. За то, что вместо холодного «отстань» мой язык сам тянется к колкости, а глаза к его лицу. За то, что замечаю, как он двигается, как смотрит, как говорит.