Глава 10. Гордей

— Итак, отрабатываем «два в два» около ворот! — раздаётся резкий свист, и мы по очереди начинаем упражнение.

Прошёл всего час тренировки, а я уже выжат как лимон. Вчера провозился с переездом и покупками до полуночи. А сегодня с утра на пары. Можно было бы отлежаться, но я и так там редкий гость. Сейчас, правда, понимаю: стоило остаться дома и выспаться.

Да и с учёбой надо разобраться, чтобы отец и к этому не придирался. А то он и так вечно недоволен мной. «Неидеальный сын» это про меня. Бездарь, лентяй, ни на что не способный. Разочаровал его, разрушил все планы.

Вчера позвонил, и сразу с претензиями: «Ты совсем не ценишь мать! Она волнуется, переживает, а ты даже не звонишь!» А я звоню! И вижусь с ней! Но ему ведь нужен повод, чтобы позвонить и начать придираться. И это… злит. Реально злит.

Со всей силы бью по шайбе, вкладывая в удар всю накипевшую злость. Лёд хрустит под коньками, воздух рвёт лёгкие, но легче не становится.

Вокруг всё раздражает до зубного скрежета. Партнёры перебрасываются шутками, тренер что‑то кричит, звуки сливаются в один монотонный гул. Не могу сосредоточиться.

— Самохин! — раздаётся строгий голос тренера. — Подъезжай ко мне. Я медленно качусь к нему, стараясь выровнять дыхание. Лёд под коньками словно пульсирует в такт бешено колотящемуся сердцу.

— Слушаю, — выдаю чуть запыхавшись.

— Это я тебя слушаю, — отрезает тренер, сверля меня взглядом.

— Не понял… — поднимаю брови, искренне не улавливая, что ему нужно.

Он делает паузу, словно взвешивает каждое слово, потом спрашивает почти мягко: — Гордей, скажи, пожалуйста, у тебя что‑то случилось?

Внутри всё сжимается. Хочется рявкнуть: «Да всё нормально!» — Просто... — Пытаюсь выдавить из себя хоть что-то внятное — ...неудачный день, но всё в порядке. Я контролирую себя.

Вру. Абсолютно себя не контролирую. Злость, обида, усталость всё клубится внутри, как грозовая туча. Каждая мышца напряжена, кулаки непроизвольно сжимаются.

— Ладно. — Тренер прищуривается, будто видит меня насквозь. Молчит пару секунд, потом резко бросает — Продолжай...

— Николаевич, привет! — раздаётся голос спортивного директора. Поднимаю глаза и вижу: за ним хвостиком идут Ритка и… Ева. Что она тут делает? — Вы ещё не играли в конце тренировки? — спрашивает директор.

— Нет, через пять минут начнём. А что хотел? — отвечаю, стараясь не смотреть на Еву.

— Хотел, чтобы девчонки поснимали немного сейчас тренировку до игры, и с трибун саму игру, — объясняет директор.

Я невольно перевожу взгляд на девушек. Рита, как обычно, не сводит глаз с Сёвы и улыбается ему. Счастливчик, что ещё сказать. Глаза у обоих так и горят друг на друга.

А я… Я так же хотел. Только мне хватило прошлых отношений. Больше ни одной девчонке не верю. Вроде бы и нормально, что у девушек есть свои критерии к парням. Но иногда просто охреневаю от их запросов. Особенно когда сами ничего из себя не представляют, и при этом ждут, что рядом с ними будет какой‑то идеальный мужик.

Не понимаю, почему все ждут от тебя чего‑то большего. Если не устраиваешь, то пытаются переделать. А когда ты в ответ пытаешься что‑то изменить в них, потому что тоже не всё нравится, то обижаются.

И вот к своим двадцати пяти я уже «мудак»: бездушный, неромантичный, не умеющий «нормально заботиться о девушке». Под заботой, конечно, подразумевается в первую очередь финансовая составляющая.

— О, да без проблем, — говорит тренер, едва успеваю понять, прежде чем свисток резко вырывает меня из раздумий. — Парни, выполняем то же самое упражнение, только двигаемся красиво, вас снимают! — раздаётся команда.

— Я так скоро могу пойти моделью работать, с таким количеством съёмок! — ржёт Вано, ловко перекатывая шайбу и подмигивая девчонкам.

Рита хихикает, а Ева лишь слегка улыбается, настраивая камеру.

— Считай, дополнительный заработок себе нашёл, — поддевает его спортивный директор, ухмыляясь. — Вперёд, выполнять упражнение!

Парни переглядываются, перебрасываются шутками, но тут же берутся за дело. Вано кривляется, делает вид, что позирует для глянца, и кто‑то из ребят не выдерживает и раздаётся дружный хохот. Даже тренер качает головой, сдерживая улыбку.

Мы катаемся так ещё минут пятнадцать‑двадцать. Упражнения сменяются эстафетой, и постепенно даже весело становится. Адреналин подгоняет, парни подзадоривают друг друга, выкрикивают шутки, а кто‑то нарочито «спотыкается», вызывая общий смех.

Девчонки с разных ракурсов нас снимают. Рита вовсю участвует в общем веселье: то поддразнит Сёву, то передразнивает Вано, то нарочито серьёзно комментирует чьи‑то «невероятные спортивные достижения». А Ева… Ева держится иначе. Она выглядит расслабленной, будто в своей стихии: движения плавные, взгляд сосредоточенный, кадр выверенный. Но я всё равно замечаю её волнение, лёгкую зажатость в плечах, чуть слишком аккуратные жесты, когда она переставляет камеру.

Если Рита шутит и стебёт парней, то Ева всё время молчит. И это почему‑то кажется странным. Не напряжённым, не неприятным, а просто другим. Словно она здесь по иной причине, словно снимает не просто тренировку, а что‑то большее, что‑то, чего никто кроме неё не видит.

Она сейчас снимает рядом с нами, внимательно следит за тем, как Миша проходит эстафету. Её объектив ловит каждый его рывок, каждый поворот — но в какой‑то момент камера медленно смещается… и на секунду замирает на мне.

Я невольно замедляюсь, ловлю её взгляд через объектив. Она не отводит глаз. Всего мгновение и... — Ева! — ловлю её за талию, едва она делает неверный шаг на скользком льду. Без коньков тут и вправду держаться непросто. — Стоишь?

— Мог бы и не ловить, я бы сама справилась! — фыркает она, но я чувствую, как она дрожит, даже сквозь перчатки.

— Конечно. И сломала бы себе что‑нибудь, — рычу, не скрывая раздражения. — Тебе надо прочитать правила техники безопасности. А лучше всего это встать на коньки.

— Тогда я сломала бы себе что‑нибудь ещё до того, как вышла бы на лёд, — парирует она с иронией. — И отпусти ты меня уже, — цедит сквозь зубы, но уже тише.

— Я просто помог, — поднимаю руки в примирительном жесте. Но язык так и чешется сказать что‑нибудь колкое, а почему бы и нет? — Да и кто знает, может, мне нравится тебя трогать, — подмигиваю и плавно уезжаю выполнять упражнение. Оборачиваюсь через плечо: Ева стоит вся красная, явно злится. Но в глазах не только гнев, а что‑то ещё, что читается как "Я убью тебя, Самохин". Ухмыляюсь. Что‑то в этой игре мне начинает нравиться.

Я качусь обратно на старт, стараясь не смотреть в её сторону. Но чувствую, что она смотрит на меня. И это… будоражит.

Если так посмотреть, и отбросить все колкости, она очень даже красивая. Фигурка что надо, личико милое. И нет этой тонны косметики, никаких следов уколов красоты, что сейчас у всех поголовно. Блондинка, и явно натуральная. Языкастая, да, но при этом такая… пугливая.

Прохожу эстафету, машинально ищу взглядом Еву. Она стоит у бортика, снимает, ловит каждый кадр. Движения плавные, сосредоточенные. Ветер слегка шевелит светлые пряди, на щеках — лёгкий румянец от холода. Выглядит… потрясающе.

Так, что‑то меня не туда понесло.

Она язва. Она меня бесит. Толкает на колкости, заставляет нервничать, выбивает из колеи одним своим присутствием.

Но…тлюбоваться ей я не забываю. И из головы она не выходит, хоть тресни. Стоит закрыть глаза, и вот она...

Так, забыли. Сейчас не до этого.