Глава 13. Ева

До вечеринки ещё полчаса, а мы уже вовсю колдуем над закусками. Я теперь кажется поняла фразу Риты "Нам надо приехать пораньше".

Да, помочь, конечно, можно. И, наверное, даже нужно. Но внутри всё равно скребёт неприятное ощущение: будто я добровольно шагнула в ловушку, которую сама не строила.

Вспоминаю нашу встречу с Гордеем в коридоре. Минутное молчание, растянувшееся в вечность. Шестьдесят секунд, за которые я успела вызвать такси, придумать три варианта оправданий для Ритки и представить, как вылетаю из квартиры, сверкая пятками.

Если бы я знала… Но откуда? Ритка никогда не раскрывает своих коварных планов до конца. Она ведь сейчас не подруга, она стратег‑сводник, замаскированный под лучшую подругу.

По‑моему, моей Ритке пора на программу "Давай поженимся" вместо Розы Сябитовой. Сваха года, блин!

— Девочки, как у вас успехи? — раздаётся за спиной голос Гордея.

Он подходит совсем близко, встаёт за моей спиной и заглядывает через плечо. Я невольно замираю: тепло его тела обдаёт меня волной, от которой по коже тут же рассыпаются мурашки. Хочется отстраниться, но я стою как вкопанная, будто ноги приросли к полу.

— Успеваем, — шиплю сквозь зубы и толкаю его локтем в рёбра.

— Ай! — он потирает место удара, но в глазах ни капли обиды, только весёлый блеск. — Какая же ты жёсткая девушка, Зайчиха.

— Я тебе не зайчиха, — резко оборачиваюсь к нему. Это дурацкое прозвище сидит занозой в сердце. Почему именно зайчиха? Сева называет Ритку Цветочком, это мило, нежно, с теплотой. А тут… Зайчиха. Даже звучит противно, будто насмешка.

— Да ладно тебе, не пыхти как самовар, — он ухмыляется и тянется к тарелке с нарезкой. Я резко бью по его руке, но он успевает схватить кусочек и тут же отскакивает с победной улыбкой. — Ловкость рук, и никакого мошенничества!

Не дожидаясь моего ответа, он скрывается в комнате. И только тогда я позволяю себе выдохнуть. Плечи расслабляются, дыхание становится ровнее. Как будто воздух в помещении снова стал пригодным для жизни.

Ритка, наблюдавшая эту сцену со стороны, тихо хихикает.

— Евка‑а‑а‑а! — тянет Ритка, но я упорно не реагирую. Внутри всё ещё кипит от обиды. Мало того что это вечеринка Самохина, а точнее, новоселье, так ещё и приходится торчать тут, готовить для этого… индюка. — Ну, Ева, не обижайся. Я как лучше хотела, — в её голосе звучит лёгкая растерянность.

— Как лучше? Рит, я же не заставляю тебя делать что‑то против твоей воли? — смотрю на неё твёрдо. Она молчит. — Правильно, нет. Так почему я должна торчать здесь, на вечеринке этого… Самохина?

— Да ладно тебе, Ева, — она легонько тыкает меня пальцем в плечо и улыбается своей хитрой улыбкой. — Мне кажется, что ты ему нравишься.

— Я? — я удивлённо смотрю на подругу, потом бросаю взгляд на дверь в комнату. — Ты шутишь? Да мы терпеть друг друга не можем.

— Ой ли, — она продолжает улыбаться, будто знает что‑то, чего не знаю я. — Между вами так искрит, что когда спорите, кажется, будто в конце поцелуетесь.

— Рита!

— Что?

— Лучше дорезай фрукты и пошли относить. Я не собираюсь весь вечер работать на этого индюка. И чтобы ты знала: реальность это не то, что пишут в бульварных романах.

— Как знать, как знать… — её улыбка становится ещё шире.

— Бесишь, — фыркаю я, но внутри все разрывается от раздражения.

Придумала себе что‑то. Нет, я, конечно, читала про любовь и искры между людьми. Но то книги, а это жизнь реальная и суровая.

И во мне уже нет той девочки, которая носила розовые очки и верила в то, что написано в книгах. Та девочка давно выросла, научилась защищаться, прятать чувства за сарказмом и резкими словами. Она больше не верит в случайности, в судьбоносные встречи, в "они посмотрели друг на друга и всё поняли".

Дорезаю нарезку и аккуратно раскладываю на тарелку. Получилось… неплохо. Учитывая, что из меня кулинар так себе. Ритка тоже заканчивает с фруктами. Мы берём тарелки и несём их в комнату, потом рассаживаемся на свободные места.

Я выбираю угол, там стоит уютное кресло, из которого отлично просматривается вся комната. Пока в помещении лишь несколько человек, и всех я знаю. Только с Гришей мы познакомились меньше часа назад.

Немного расслабляюсь. Но, как выясняется, слишком рано.

За последние десять минут трель домофона начинает действовать на нервы. Люди заходят один за другим, комната наполняется голосами, смехом, шумом передвигаемой мебели. Большинство ребята из команды, их я знаю. А вот девушек, пришедших с ними, вижу впервые.

Меня, кажется, никто не замечает в моём укромном уголке. И это… неожиданно приятно. Можно наблюдать, впитывать атмосферу, не чувствуя на себе любопытных взглядов.

Хотя если так и дальше пойдёт,то мне только очков, шали и спиц не хватает. Буду как бабушка‑паук, сидеть в углу и вязать. Но здесь действительно уютно и спокойно. Тепло от лампы мягко ложится на обивку кресла, приглушённый свет создаёт почти домашнюю атмосферу.

— Ева! — вырывает меня из мыслей Ваня и садится рядом на пол. Учитывая его рост и мой "метр с кепкой", мы практически на одном уровне. — Ты чего здесь сидишь, грустишь?

— Тебе показалось. Просто отдыхаю и наслаждаюсь вечером, — отвечаю, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. Отдыхаю — да. Наслаждаюсь, это вряд ли. План побега всё ещё крутится в голове, как заевшая пластинка.

— Может, тебе принести что‑нибудь? Есть коктейли. Гриша сделал, они безалкогольные. У нас режим, все дела.

— Давай, — улыбаюсь ему.

Правда, Ваня сегодня какой‑то… не такой. Обычно он шутит без остановки, заражает всех своей энергией, а сейчас в его взгляде тень задумчивости, будто за весёлой маской прячется что‑то ещё.

— Момент! — он быстро преодолевает расстояние до столика, берёт бокал с коктейлем и вкладывает мне в руку. — Держи. Как по мне, он самый вкусный.

Я делаю глоток, и во рту взрывается калейдоскоп вкусов: сочный арбуз, терпкая малина, свежая мята и что‑то неуловимое, от чего сразу хочется сделать ещё один глоток.

— Ммм, вкусно, — произношу искренне. И это реально вкусно. Вкуснее, чем те, что делают в барах.

— Хм… А то, рад, что понравилось, — говорит Ваня, тяжело вздыхая. Он садится обратно на пол, подтягивает колени к груди, смотрит куда‑то в сторону. Он явно загруженный, это видно по лицу. Смотрит в одну точку, а на лбу будто бегущая строчка: "Я думаю…" — Что?

— Что у тебя случилось? — осторожно спрашиваю я.

— Так заметно? — хмыкает он и опускает взгляд на стакан в своих руках.

— Ну что ты, совсем нет… Но да, заметно, — стараюсь говорить мягко, без напора.

— Бл… — чуть слышно ругается Ваня. — Просто у меня небольшие проблемы.

— А можно поподробнее? Может, я тебе помогу?

— Правда поможешь? — он поднимает на меня глаза, и в них столько благодарности, что мне становится немного не по себе. Куда делся тот Ваня, весельчак, шутник, душа компании? А сейчас… Сейчас в нём нет ни тени привычной беспечности. Его явно что‑то тревожит, и это не напускное.

— Конечно, — киваю. — Рассказывай. — Он делает глубокий вдох, словно набирается смелости.

— У меня есть бывшая девушка. И мы с ней расстались не очень хорошо. Она была моей единственной настоящей любовью, к которой я отнёсся серьёзно.

— Оу, — я стараюсь сдержать удивление, но получается не очень. — Интригующее начало. И это правда интригующе. Судя по тому, как он это говорит, как подбирает слова, он никому не рассказывал. И я первая, кому он решил открыться. От этой мысли даже немного льстит.

— Она… — Ваня замолкает на секунду, будто заново переживает тот момент. — В общем, я думал, что всё серьёзно. А она просто взяла и ушла.

— А ты сейчас что‑то к ней чувствуешь? — задаю вопрос, внимательно глядя на Ваню. Он не отвечает, лишь хмыкает и пожимает плечами, крутит стакан в руках, будто ищет в остатках коктейля ответы на свои вопросы.

— Раньше да, — наконец произносит он тихо. — Даже хотел сделать предложение пять лет назад. Всё было… правильно, понимаешь? Мы строили планы, говорили о будущем. А потом раз, и ничего. Она исчезла. Ни объяснений, ни прощального письма, ни даже короткой смс‑ки. Просто пустота. В его голосе не злость, а какая‑то усталая горечь, будто он уже тысячу раз прокрутил эту историю в голове, но так и не нашёл развязки.

— И вот теперь, когда я её увидел… — он замолкает, словно подбирая слова. Я молчу, давая ему выговориться. — Внутри всё перемешалось. Злость за то, как она ушла. Обида за эти пять лет молчания. Но ещё… ещё есть что‑то другое. Не могу понять. То ли ностальгия, то ли просто привычка. А она ведёт себя так, будто мы никогда не были близки. Обмениваемся парой фраз, она улыбается, как приятелю. И от этого ещё страннее.

Отвлекаюсь на то, что музыка в гостиной становится громче, кто‑то смеётся, слышны возгласы. Вечеринка набирает обороты, а мы всё ещё сидим в нашем укромном уголке.

— А ты её искал тогда? — спрашиваю после минутного молчания, сама не зная, хочу ли услышать ответ.

— Да, — Ваня смотрит куда‑то сквозь меня, голос звучит глухо. — С самого начала. Потом ещё полгода… Знакомые говорили, что видели её где‑то. А потом, ивсё. Исчезла. Забрала моё сердце и даже не оглянулась.

В его глазах такая бездонная тоска, что у меня внутри что‑то сжимается. Я вдруг осознаю, как долго он носил это в себе. Как прятал за шутками и смехом.

— Оу… Это жестоко, — шепчу я. И тут же мысленно бью себя по губам: — Поэтому ты такой? Блин. Вот я балда. Сказала, не подумав.

— Какой? — он поднимает на меня взгляд, и я вижу в его глазах слёзы. Настоящие. Не шуточные. Это… Это выбивает из колеи.

— Такой… — Я сглатываю, пытаясь подобрать слова — весёлый. Вечно шутишь. Как будто ничего не случилось.

— Наверное, да, — он криво улыбается. — Гордей тоже говорит, что я слишком много шучу с тех пор. Что не могу быть серьёзным.

Его голос дрожит, но он держится. Держится изо всех сил.

— А ты с ним говорил об этом? — осторожно спрашиваю я.

— Делился пять лет назад. По пьяни, — он хмыкает. — А потом решил: никому больше не надо знать. Зачем? Всё равно ничего не изменить.

— Но сейчас ты решил рассказать мне. Почему? — я сама не знаю, зачем это спрашиваю.

Он долго молчит, потом наконец говорит: — Захотелось с кем‑то поделиться. И… спросить совета. Что мне делать?

В его голосе , такая искренняя растерянность, что мне становится больно за него.

— Есть одна идея, — медленно начинаю я. — Вам надо просто поговорить.

— Просто? — он горько усмехается. — Не уверен, что получится. Я уже пытался.

— И что, не вышло?

— Нет, — он растирает лицо руками, плечи опускаются. — Я на неё наорал. А она… послала меня.

— Оу! — я невольно ахаю. — Надеюсь, ты не повёл себя как мудак? — Он поднимает глаза, и в этом взгляде всё написано. Ответ очевиден. — Вань, ты серьёзно?

— Ну, накосячил, — признаёт он, опуская голову. — Признаю.

— Знаешь, — Стараюсь говорить мягче и подобрат правильные слова — когда человек ранен, он часто ранит других. Ты испугался, что снова почувствуешь ту боль, и отреагировал резко. Это не делает тебя плохим. Это делает тебя человеком.

— Ты правда так думаешь? — Ваня поднимает на меня удивлённый взгляд.

— Правда, — твёрдо отвечаю я. — Ты пять лет носил это в себе. Конечно, при встрече всё взорвалось. Но это не значит, что ты мудак. Это значит, что тебе больно.

— И... — Он закрывает глаза, глубоко вдыхает. — Что теперь? — спрашивает тихо.

— Теперь… — я подбираю слова осторожно. — Попробуй ещё раз. Не сразу о чувствах. Просто начни диалог. Узнай, как она. Дай ей возможность ответить. А потом уже решай, что делать дальше.

— А если она проигнорирует?

— Тогда ты будешь знать, что сделал всё, что мог. И это уже победа.

— Спасибо, — наконец говорит Ваня. — Ты первая, кому я рассказал всё это. Даже Гордею с Севой не говорил таких подробностей.

— Иногда нужен человек со стороны, — мягко улыбаюсь я. — Тот, кто не вовлечён в историю, но может увидеть её целиком.

Он смеётся, на этот раз легко, без тени горечи. И я понимаю: сегодня он сделал маленький, но важный шаг. А что будет дальше покажет время.

Правда наш разговор резко прерывают, и Ваня не успевает сказать что-то. Вижу как Гордей встаёт напротив меня, загораживая свет лампы. Его взгляд тяжёлый, изучающий, будто он пытается прочесть в моих глазах что‑то, чего я сама пока не осознаю.

— О чём шушукаетесь? — спрашивает с напускной небрежностью, но в голосе звучит явное напряжение.

Я открываю рот, чтобы ответить что‑то нейтральное, но Ваня резко перебивает: — Ни о чём, — бросает он и, не глядя на Гордея, резко встает и уходит.

Вот же... блин.

Этот индюк-Самохин как всегда не вовремя. И ведь правда индюк, раз не может поддержать друга в такой момент. Хотя, судя по тому, что Ваня никому не рассказывает о своём прошлом, он, наверное, просто никому не доверяет до конца.

Я смотрю вслед Ване, его плечи опущены, шаги тяжёлые, будто каждый шаг даётся с усилием. Это уже не тот весёлый, неунывающий Ваня, которого все привыкли видеть. Сейчас он словно тень самого себя, и эта рана, давно зарубцевавшаяся, снова кровоточит.

Мне не понять его чувств, я ведь никогда не влюблялась по‑настоящему. Никогда не испытывала той боли, когда сердце будто разрывается на части. Но глядя на Ваню, на его потухший взгляд, на то, как он прячет свою боль за резкими словами и поспешным уходом, я вдруг осознаю: иногда рана не заживает до конца. Она просто прячется под слоем шуток, смеха и показного легкомыслия.

Гордей, будто не замечая напряжения, опускается на пол рядом со мной.

— Что это с ним? — спрашивает как бы между прочим, но взгляд его всё ещё прикован к двери, за которой скрылся Ваня.

— У него… свои сложности. — С колебанием произношу я.

Гордей хмыкает, но не настаивает. Он молчит, глядя куда‑то в сторону. Я тоже не нахожу слов.

— Что, решила замутить с Ваней? — голос Гордея режет тишину, словно нож. И если честно, то лучше бы он молчал.

— Что? — Я непонимающе смотрю на него.

— Ты услышала вопрос, — он встает передо мной прям вплотную, бросает на меня тяжёлый, цепкий взгляд.

— Даже если и так, то тебе какое дело, Самохин? — отвечаю, стараясь держать голос ровным. Но внутри поднимается волна раздражения. С какой стати он вообще лезет?

— Да так, — он прокручивает в руках стакан с коктейлем, взгляд мечется между стеклом и моим лицом. — Чтобы знать.

— Что ты хочешь знать? — смотрю на него с вызовом, приподняв бровь.

— Не важ… — он не успевает договорить.

Кто‑то с размаху толкает его в спину. Гордей, не удержавшись, летит прямо на меня.

— Ш‑ш‑ш, как больно! — вскрикиваю я. Он приземляется прямо на меня, и наши лбы с глухим стуком сталкиваются. Мало того что он упал и разлил свой коктейль прямо на моё платье, так ещё и лежит сверху, не торопясь вставать. Его глаза в сантиметрах от моих, и в них мелькает что‑то неуловимое. — А ну встань и выпусти меня, идиот! — вырываюсь из‑под него, отталкивая его плечи.

Сбегаю на кухню, едва сдерживая раздражение. Здесь, в полумраке, пытаюсь прийти в себя, отдышаться. Оглядываю себя: подол платья мокрый, на лбу, кажется, начинает наливаться небольшая шишка.

У него не лоб, а титановый сплав, что ли? — мысленно ворчу я, проводя рукой по ушибленному месту.

Сердце колотится как бешеное. То ли от столкновения, то ли от этого нелепого разговора. Что это вообще было? С чего вдруг такой интерес?

По моему, хватит с меня этой вечеринки!

Я тут, конечно, молодец вышла в общество, отработала образ "весёлой и общительной", даже пару раз искренне рассмеялась (ну, почти). Но теперь... стоп, машина! Баста, карапузики! Сегодняшний лимит на "радостное пребывание в социуме" исчерпан. И не на сегодня даже, а на ближайшие пару‑тройку дней минимум! Потому что находиться здесь больше не приносит ни грамма удовольствия. Это как есть торт, от которого уже тошнит, но всё равно жуёшь, ну зачем?!

А если уж быть до конца честной… С того самого момента, как Гордей величественно вплыл в дверь этой квартиры, я поняла: вечер обречён. Нет, ну серьёзно, пора бежать с этого бала сатаны.