Глава 14. Гордей

Моя вечеринка должна была стать легендарной. Именно так я думал, пока не вернулся домой из магазина и не замер как вкопанный на пороге собственной квартиры.

Ева. На моём пороге.

Нужно ли сказать, что я офигел? Думаю вы и так поняли.

Честно говоря, я потерял дар речи. Наверное, по моему лицу и так всё было понятно шок, изумление и чертов водоворот эмоций, которые я даже не пытался скрыть.

А она… Она была невероятно красива. Не просто красива, а сногсшибательна. В этом нежно‑розовом платье на тонких бретельках, которое деликатно обнажало плечи и ключицы, подчёркивая изящество её фигуры. В нём она казалась такой хрупкой, почти невесомой, словно девочка, случайно забравшаяся в мир взрослых.

Я застыл, не в силах отвести взгляд. Заметил, как беспокойно бегают её глаза. Очевидно, она не ожидала меня здесь увидеть. По смене выражений на её лице можно было проследить целую гамму чувств, от растерянности до лихорадочного поиска выхода из ситуации. Может, план побега уже созрел в её голове, но она никак не могла решиться его осуществить.

К счастью, в этот момент меня отвлекли друзья. Мы занялись расстановкой мебели, нужно было предусмотреть всё: и удобные места для посиделок, и пространство для танцев, если вдруг кому‑то захочется пуститься в пляс.

Когда я зашёл на кухню, то снова замер на пороге. Ева хозяйничала так непринуждённо, словно была здесь не впервые. Движения её были плавными, почти танцевальными, то ли от привычки, то ли от природной грации. Я невольно залюбовался и шагнул ближе, сам не осознавая, что делаю. И тут же пожалел об этом.

В нос ударил аромат, то ли её парфюма, то ли геля для душа. Вишня. Насыщенный, сладкий, чуть терпкий запах, от которого в голове мгновенно помутилось. Он окутал меня, словно невидимый кокон, напрочь вышибая мысли. На секунду я даже забыл, где нахожусь.

А потом потянулся к тарелке с нарезкой, просто хотел ухватить кусочек колбаски. И тут же получил звонкую пощёчину по руке. Резкую, чёткую, без намёка на игривость.

Я опешил.

Так делала только мама, когда я, ещё мальчишка, пытался стащить что‑нибудь со стола во время готовки. Этот жест из детства, такой знакомый и в то же время совершенно неожиданный в данной ситуации, заставил меня застыть на месте. Я уставился на Еву, пытаясь понять: это она всерьёз или просто играет? Но по её взгляду ничего нельзя было прочесть, он был холодным, почти отстранённым, будто она и не заметила, какой эффект произвёл этот простой, но такой знакомый жест.

А потом я увидел, как Ваня начал к ней подкатывать. И что‑то внутри меня взорвалось. Они сидели, непринуждённо болтали, улыбались друг другу, будто весь мир вокруг перестал существовать. Ваня смеялся, а она… она отвечала. Улыбалась. И от этого становилось только хуже.

Внутри всё закипало. Я не мог понять, что со мной, обычно подобные сцены оставляли меня равнодушным. Но сейчас каждая их улыбка, каждый кивок головы, каждое слово будто били по нервам.

Не выдержав, я подошёл. Хотел что‑то сказать, но не успел, Ваня резко обернулся, бросил на меня короткий, почти звериный рык, поднялся и ушёл, оставив нас наедине.

А Ева… Она даже не посмотрела в мою сторону. Сидела, словно меня и не было, уставившись в свою чашку, будто там открывалась вселенская тайна. И это молчание, это полное игнорирование резануло куда больнее, чем я ожидал.

Я стоял, чувствуя, как внутри бушует непонятная буря из злости и раздражения. И единственное, что оставалось, молча смотреть на неё, надеясь, что она хотя бы поднимет глаза. Но она не подняла.

— Что, решила замутить с Ваней? — Бл..., вот что я несу! Остановите мой рот!

— Что? — Ева смотрит непонимающе, выгибает бровь, хмурится. Зато теперь смотрит, правда, не по‑доброму как‑то.

— Ты услышала вопрос, — отпиваю коктейль, не отводя взгляда.

— Даже если и так, то тебе какое дело, Самохин? — «Мне никакого», так и хочется сказать. Просто… блин. Я что, настолько хреновый человек, что со мной поболтать неохота? Сидит, огрызается.

— Да так, — прокручиваю в руках стакан с коктейлем, — чтобы знать.

— Что ты хочешь знать? — шипит это чудо. И без слов понятно: разговор не заладился.

— Не важ… — не успеваю договорить, чувствую толчок в спину и валюсь прямо на Еву.

Она шипит, что‑то говорит, а я… опять залипаю. Чёрт, в четвёртый раз за вечер залипаю на эту девчонку, которая меня периодически бесит. И желание заткнуть её рот не кляпом, а поцелуем становится всё сильнее. Ибо нефиг рычать на меня и зубки свои показывать. Хотя, чёрт возьми, это цепляет.

— А ну встать и выпусти меня, идиот!

Нехотя отрываюсь. Она пулей летит в сторону кухни, а я опускаюсь на её место. Никто не заметил нашей потасовки. Вокруг веселье: грохочет музыка, кто‑то болтает, кто‑то танцует. А я сижу, глядя в пустоту, и пытаюсь унять бешеный ритм сердца.

Я сижу в кресле, считая минуты. Десять. Пятнадцать. Поглядываю на дверной проём кухни, туда, где скрылась Ева. Но она не выходит. Ни через пять, ни через десять минут. Терпение тает, словно лёд на солнце. Внутри всё сжимается от нехорошего предчувствия. Что‑то не так. Совсем не так. Резко встаю. Шаги получаются слишком быстрыми, почти бег. Останавливаюсь в проёме кухни и замираю. Я слышу всхлипы, они тихие, сдавленные, но отчетливые.

Блин, вот я… Мудак. Я что, правда её обидел? Вроде ничего такого не сказал… Или всё же сказал? Чёрт.

Стою, не решаясь войти. Руки сами сжимаются в кулаки. Хочется рвать и метать только непонятно, на кого: на себя или на весь этот вечер, который пошёл не туда.

Она сидит у окна, обхватив колени руками, плечи вздрагивают. Свет лампы падает на её волосы, делая их почти золотыми. И от этого контраста хрупкой фигуры в мягком свете и моих грубых мыслей, внутри что‑то ломается.

— Ев! — стучу по косяку, и она вздрагивает, словно от удара. Не оборачивается, только ладонями торопливо стирает слёзы, пытается взять себя в руки. — Ева, извини, я не хотел тебя обидеть и…

— Да пошёл ты в ж… комнату, Самохин! — резко разворачивается, и меня словно холодом обдаёт. Красные глаза, распухший от слёз нос, но взгляд колючий, беспощадный.

— Может…

— Не может! — обрывает на полуслове. — Бесишь ты меня. Реально бесишь. Хочется никогда тебя не видеть, потому что ты ужасный человек. Эгоист, хам, самодовольный индюк, который считает, что весь мир должен крутиться вокруг него! Раздражает даже само твоё присутствие. Внутри всё закипает. Сам не замечаю, как сжимаю кулаки.

— Да чего ты тогда к такому плохому человеку припёрлась на вечеринку? Я тебя сюда не приглашал.

Ложь обжигает язык. На самом деле я сам попросил Риту позвать её, только не говорить, к кому идёт. Хотел извиниться. Понял ведь, что в кафе наговорил лишнего. Но сейчас эти мысли тонут в волне злости.

— Я не знала, что это твоя вечеринка! — её голос дрожит, но она держится. — Если бы знала, ни за что бы не пришла. Ты мне противен. Мерзок. От одного твоего вида тошно! — Слова бьют точно в грудь. Но я упрямо выставляю щит из грубости.

— Тогда уходи. Тебя здесь никто не держит. Или ждёшь, что я буду умолять остаться? Не дождёшься. Ты же такая независимая, такая гордая, вот и вали, раз всё так плохо!— Рычу, а сам вижу в её глазах снова блестят слёзы. Блять! Опять всё испортил.

— С удовольствием! — шипит в ответ, резко вскакивает, летит к выходу, . — И знаешь что? Радуйся, что я ухожу. Потому что с тобой рядом даже дышать противно. Ты как чёрная дыра, только поглощаешь, ничего не отдавая.

— И не вздумай меня догонять! — бросает через плечо, уже у двери. — Видеть тебя больше не хочу. Никогда!

Хлопок двери как финальный аккорд. Тишина обрушивается на меня каменной глыбой. Стою, вцепившись в косяк.

Самохин, ты идиот вселенского масштаба.

В голове крутятся её слова резкие, злые, но такие правдивые. И самое паршивое я понимаю, что заслужил. Каждый слог. Каждую ноту её гнева.

Музыка из соседней комнаты звучит издевательски весело. Кто‑то смеётся, кто‑то кричит что‑то радостное, а мне кажется, что я нахожусь в параллельной вселенной.

Провожу рукой по лицу, пытаюсь собраться. Но мысли разбегаются, как тараканы при свете.