16.1*

— А теперь рассказывай, что случилось и почему она сбежала? — тихо, но строго произносит Рита, едва мы переступаем порог кухни. Её глаза, как два ледяных осколка, в которых плещется нескрываемая тревога, смешанная с гневом.

— Цветочек… — Сева осторожно кладёт ладони на её плечи, пытаясь хоть немного утихомирить бурю внутри неё.

— Не сейчас, Сева! — резко сбрасывает его руки Рита. На секунду закрывает глаза, делает глубокий вдох, потом поворачивается к нему и уже чуть мягче добавляет — Пожалуйста.

Но стоит ей вновь перевести взгляд на меня, и по спине пробегает холодок. В её глазах не просто злость. Это смесь ярости, тревоги и отчаяния, от которой становится не по себе.

— Рассказывай! — повторяет чуть строже она.

— Нуу... — Я чешу затылок, пытаюсь собраться с мыслями. — Мы поругались, — наконец выдавливаю из себя. Мысленно прокручиваю события, и сам не верю: неужели всё из‑за этого? Но… не могла же она только из‑за этого сбежать, да? Блять, я уже ничего не понимаю.

— Не удивлена, — хмыкает Рита, скрещивая руки на груди.

— И я её… поцеловал, — выпаливаю наконец, и тишина, которая повисает после этих слов, кажется оглушительной. Она словно заполняет всю комнату, давит на виски, заставляет сердце колотиться где‑то в горле.

— Ты что?! — синхронно восклицают Рита и Сева. Их глаза широко раскрываются, брови взлетают вверх, а лица вытягиваются так комично, что в другой ситуации я бы точно рассмеялся.

— Мне не послышалось? — переспрашивает Рита, бросая быстрый взгляд в сторону гостиной, будто надеясь увидеть там подтверждение тому, что всё это дурацкая шутка. Но нет, это не шутка. Это самая настоящая, неопровержимая правда, от которой у меня до сих пор мурашки по спине. Я нервно провожу рукой по волосам, пытаясь собраться с мыслями. Сам не знаю, что мной двигало в тот момент. Я не планировал. Честно. Может, это глупо. Может, я всё испортил. Но в тот миг мне казалось, что если не коснусь её губ, то взорвусь изнутри от всего, что накопилось. От этой нежности, от этого странного, почти болезненного желания быть ближе.

— Ну ты даёшь… — наконец выдавливает Сева, всё ещё не веря своим ушам. — Братан, ты не шутишь? — Сева переводит на меня недоверчивый взгляд.

Я сжимаю кулаки, чувствуя, как внутри всё сжимается. Ну чего на меня так смотреть? Да, не удержался. Да, захотел её поцеловать. Потому что, блять, зацепила. Потому что хочется её целовать, несмотря на её острый язычок и странное поведение. Я идиот в квадрате, ведь опять её обидел.

— Нет, не послышалось, — опускаюсь на стул у стола, чувствуя, как тяжесть вины давит на плечи. Ребята присаживаются рядом. — Но я придурок, который опять её обидел. Виноват, каюсь.

— М‑да… — тянет Рита, и в кухне повисает тяжёлая тишина. Её пальцы нервно сжимают край столешницы, взгляд устремлён куда‑то в точку на полу. Сева молчит, лишь переглядывается с Ритой. А я и подавно не знаю, что сказать. Внутри клубок противоречий: тревога за Еву и злость на себя.

Мысли несутся вскачь. Что с Евой? Почему она упала в обморок? Тогда у университета всё обошлось быстро, она пришла в себя почти сразу, а я хоть как‑то смог помочь. Но сейчас… уже около часа она без сознания. Это не просто усталость или испуг. Тут что‑то серьёзнее.

— Рит, — наконец подаю голос, поднимаю на неё взгляд. В её глазах слёзы, медленно стекающие по щекам. — Что с Евой?

Она вздрагивает, будто мой вопрос вырывает её из собственных мыслей. Губы дрожат, но она старается взять себя в руки.

— Гордей, это не моя тайна, и я не могу… — её голос прерывается, она опускает глаза, словно боится встретиться со мной взглядом. Сева кладёт руку на плечо Риты, слегка сжимает. Она глубоко вздыхает, вытирает слёзы тыльной стороной ладони.

Я киваю. Понимаю. Не дурак. Выпытывать бесполезно, она не скажет. Да и не время сейчас давить на Риту. Она и так на грани, её трясёт от тревоги, а я только усложняю.

— Ладно, — тихо говорю, отводя взгляд. — Прости.

— Я просто… я боюсь, — шепчет она, и в её голосе столько боли, что мне становится не по себе. — Она никогда так долго не была без сознания.

Я сжимаю кулаки, чувствуя, как внутри всё сжимается. Вина давит, словно камень на груди. Если бы не мой поцелуй, если бы не моя глупость… Может, всего этого бы не было?

Мы сидим ещё около получаса в напряжённой тишине. Я то и дело поглядываю на дверь, мысленно прокручивая тысячу вопросов о том, как Ева, что с ней на самом деле, и что теперь будет. Вдруг дверь кухни приоткрывается, и на пороге появляется отец Евы. Его лицо всё ещё бледное, но в глазах читается облегчение. Мы разом поднимаем взгляды, словно по команде.

— Ребят, с Евой всё хорошо, — произносит он, и в его голосе слышится сдержанная радость. — Она пришла в сознание и теперь будет отдыхать. Рит, ты можешь проведать её.

Я резко встаю, опережая Риту. Сердце колотится в груди, мне нужно увидеть Еву, убедиться, что она действительно в порядке, сказать… что‑то сказать. Не знаю, что именно, но нужно чтото сказать.

— А можно я… — начинаю я, но тут же чувствую на себе два взгляда: Риты и отца Евы.

— Гордей, я не уверена, что это хорошая идея, — в голосе Риты звучит твёрдость. А отец Евы слегка хмурится, его лицо становится чуть суровее. В этот момент я осознаю, что поспешил. Что моё желание увидеть её может быть неуместным, что я, возможно, только усложню ситуацию.

— Да, конечно, — выдавливаю из себя, опуская взгляд. — Прости.

Рита тут же срывается с места и исчезает за дверью. Сева, молча наблюдавший за происходящим, кивает мне в сторону выхода.

— Нам лучше подождать в машине, — говорит он тихо, но твёрдо. Я киваю, не находя слов. Мы выходим в коридор, затем на улицу. Холодный вечерний воздух бьёт в лицо, но не приносит облегчения. Внутри всё так же тесно, всё так же неспокойно.

Садимся в машину. Сева заводит двигатель, и мы ждём Риту. Я смотрю в окно, на тусклые огни дома. Надеюсь, что с тобой все хорошо, Ева.

— Она тебе нравится? — Сева пихает меня в плечо, его голос звучит нарочито бодро, будто он пытается пробить броню моего мрачного молчания.

— Не нравится! — рявкаю я, но тут же осознаю, что переборщил с интонацией. Слишком резко, слишком эмоционально.

— Ну‑ну, — Сева заливается тихим смехом, откинувшись на спинку сиденья. — Когда ты так защищаешься, это обычно значит обратное.

Я молчу, нервно барабаня пальцами по колену. Внутри хаос.

— Да ладно тебе, — отмахиваюсь, стараясь выглядеть равнодушным. — Просто… просто всё сложно.

Сложно и непонятно. И, чёрт возьми, похоже, пора признать очевидное. Такому черствому сухарю, как мне, Самохину Гордею Алексеевичу, нравится Ева. Нравится, и это не просто мимолетное увлечение. Это что‑то глубже, чем я готов был признать.

В голове проносятся её образы: как она хмурится, когда я говорю что‑то глупое, как её глаза вспыхивают, когда она злится, как она улыбается, редко, но так искренне, что внутри что‑то переворачивается.

Надо сделать так, чтобы она меня простила. Надо начать нормально общаться, а не скатываться в споры и ругань. Но как? Как подойти к ней, когда каждое моё слово, кажется, только усугубляет ситуацию?

— Знаешь, — вдруг говорит Сева, прерывая мои мысли. — Иногда лучше просто быть честным. Не с ней, а с собой. Признай, что она для тебя больше, чем все те, кто у тебя был.

— Я… понимаю, — наконец выдавливаю из себя. — Но как теперь всё исправить?

— Не знаю – Сева пожимает плечами. — Но для начала перестань врать себе. А потом уже думай, как говорить с ней.

Я киваю, хотя внутри всё ещё бушует буря сомнений, такая, что в висках стучит, а ладони невольно сжимаются в кулаки. Закрываю глаза, пытаясь унять этот внутренний хаос, этот сумасшедший водоворот мыслей, который никак не хочет успокаиваться.

Слова Севы бьют точно в цель, как всегда, чёрт бы его побрал. Он словно умеет читать меня, как открытую книгу, видит то, что я сам от себя прячу за стеной сарказма и показного равнодушия.

"Признай, что она для тебя больше, чем все те, кто у тебя был".

И ведь правда. Раньше всё было так просто, так легко и непринуждённо: мимолетные флирты, ни к чему не обязывающие встречи, никаких серьёзных разговоров о будущем.

Но с Евой всё иначе. Абсолютно всё.

С ней каждое слово, каждый взгляд, каждое случайное прикосновение будто отпечатываются внутри, оставляя глубокий след. Я ловлю себя на том, что вспоминаю её улыбку, её смех, её взгляд, и сердце почему‑то начинает биться чаще.

Вспоминаю тот поцелуй. Её губы тёплые, чуть дрожащие. Мгновение, когда время будто остановилось, а весь мир сузился до нас двоих. До её дыхания, до биения моего сердца, до этого невероятного ощущения, будто я наконец‑то оказался там, где должен быть.

А потом, испуг в её глазах. Не отторжение, нет. Просто шок. Неожиданность. И что‑то ещё… что‑то, от чего у меня до сих пор мурашки по спине.