Глава 17. Ева

— Не надо, пожалуйста… — мой голос дрожит. Я вжимаюсь в стену, не в силах оторвать взгляд от мужчины в маске, который медленно, неумолимо приближается. В груди ледяная пустота, а сердце колотится так, что, кажется, его удары эхом отдаются в ушах. — Я же ничего не сделала… Отпустите… меня… — Пожалуйста... — Слова рвутся из горла с тихими всхлипами, но звук тонет в вязкой тишине. Слезы катятся по щекам, обжигая кожу, но он будто не замечает моих мольб. Он опускается передо мной на колени. Я замираю, затаив дыхание. Жду, когда придёт боль, резкая, жгучая, разрывающая всё внутри. Но не закрываю глаз. Смотрю в его тёмные, почти чёрные зрачки, и вдруг ловлю себя на мысли: они такие… знакомые. — Зайчиха… — его голос тихий, бархатный. Он протягивает руку, и большой палец нежно стирает слёзы с моих щёк. От этого прикосновения по телу пробегает волна мурашек не от страха, а от чего-то другого, странного, необъяснимого. — Ничего не бойся, я рядом, — шепчет он, и в этих словах столько нежности, что сердце сжимается. Он снова тянется ко мне, а я, словно очнувшись, начинаю отползать назад. Спиной чувствую холодную стену, которая останавливает моё отчаянное движение. Я замираю, глядя на него широко раскрытыми глазами, в которых смешались страх, растерянность и…

— Ай! — с глухим стуком падаю на пол с кровати и в тот же миг распахиваю глаза. Потираю ушибленную задницу, щурюсь от тусклого света ночника и перевожу взгляд на будильник. — Полседьмого…

Со стоном опрокидываюсь на спину, уставившись в потолок. Тело ещё помнит ночной кошмар, где всё было так реально, так осязаемо… А теперь только холод паркета и утренняя тишина, которую разрывает лишь завывание ветра за окном. За окном кромешная тьма. Занавески не зашторены, и потому видно, как деревья качают ветвями.

Закрываю глаза, пытаясь ухватить обрывки сна, но они ускользают, оставляя лишь странное послевкусие тепло в груди и лёгкий трепет где‑то на грани сознания. Что это было? Почему так больно и сладко одновременно?

Вздыхаю, подтягиваю колени к груди и обнимаю себя руками, словно пытаясь удержать это ощущение. Утро только начинается, а я уже чувствую, что день будет весёлым.

Сегодня понедельник день, который всегда начинается одинаково: с мысли, что пора на учёбу. Надо отсидеть одну пару, а потом прямиком в ледовый. У команды сегодня игра.

Ещё нужно помочь Рите со съёмками интервью. Она такая милая в своей растерянности перед камерой! Представляю её сосредоточенное лицо, чуть нахмуренные брови и невольно улыбаюсь. С Ритой никогда не бывает скучно, даже когда всё идёт не по плану. А ещё, необходимо сделать пару видео для историй в соцсетях. Фанаты хотят видеть не только лёд и шайбы, но и то, что происходит за пределами ледовой коробки. Хочу показать им другую сторону наших ребят.

Многие думают, что спортсмены это просто качки без мозгов. Глупый стереотип! Наши хоккеисты интересные, умные, остроумные люди. Они постоянно шутят, смеются, поддерживают друг друга. И знаете что? У большинства из них уже есть семьи — жены, дети. Это не просто команда, это братство, где каждый готов подставить плечо в трудную минуту.

С той вечеринки прошло уже два дня. Постепенно я приходила в себя, словно выплывала из густого тумана. Помню, как Рита заглянула ко мне сразу после того, как я очнулась. Мы немного поболтали, её голос звучал тепло и успокаивающе, а потом я снова провалилась в сон. Даже не запомнила, как она ушла.

Оставшиеся выходные я провела с отцом и Лидией Ивановной. Отец молодец, так как ни разу не завёл разговор о том, что случилось в пятницу. За это я была ему безмерно благодарна. Молчание в такие моменты это настоящее искусство, и он владел им в совершенстве.

Но самое удивительное началось позже. Эти выходные наш дом превратился в какой‑то проходной двор: то и дело звонили в дверь курьеры. Мне приносили букеты мои любимые хризантемы и кустовые розы, а ещё пирожные и эклеры с варёной сгущёнкой. В каждой посылке лежала записка:

"Прости меня, Ева. Это для тебя. Напиши мне, пожалуйста. (номер телефона)"

Сердце замирало каждый раз, когда я разворачивала очередную записку. Я догадывалась, кто это. И он… он явно знал меня лучше, чем я думала. Угадал всё: и цветы, и сладости, которые я обожаю с детства.

Чувства смешивались в странную гамму, где с одной стороны приятно, тепло, а с другой страшно. Я сижу у окна, поджав под себя ноги, и верчу в пальцах стебель хризантемы бледно‑лиловой, как предзакатное небо. Подношу хризантему к лицу, вдыхаю тонкий, чуть горьковатый аромат. За два дня их накопилось столько, что уже пора решать: то ли вазы докупать, то ли начинать раздавать соседям. Но рука не поднимается.

Я смотрю на номер телефона, написанный аккуратным почерком, и пальцы сами тянутся к смартфону. Пальцы сами набирают первые буквы, но тут же замирают. Что написать? Спасибо за цветы? Слишком сухо. Кто ты? Слишком резко. Я хочу поговорить? Слишком… страшно. Закрываю приложение. Снова смотрю на записку. На номер. На цветы. Писать, в итоге, я не стала.

***

На улице настоящая погодная катастрофа. Ветер рвёт на части, снег с дождём бьёт в лицо ледяными иглами. В который раз мысленно корю себя, что надо было послушать отца, остаться дома… Но я уже почти дошла д университета. Водитель довёз почти до самых ворот, но дальше глухая пробка. Где‑то впереди авария, мигают аварийки, суетятся люди. Опаздывать нельзя и я, махнув рукой на здравый смысл, выскакиваю из машины. Сто метров пешком превращаются в мини‑марафон с препятствиями.

Ветер норовит вырвать сумку, волосы мгновенно превращаются в мокрые сосульки, капли пробираются под воротник. Пальто, которое ещё утром казалось вполне уместным, теперь липнет к телу, словно холодная морская водоросль. Я ёжусь, подтягиваю воротник, но это бесполезно холод уже пробрался под кожу.

Вбегаю в университет, тяжело дыша, и на секунду замираю, впитывая уютное тепло. Быстро скидываю мокрое пальто в гардеробе, получаю номерок. Взгляд невольно скользит к часам времени мало, а сейчас бы чашку горячего чая с лимоном и сахаром… Но вместо этого бегу по коридору. У лифта толпа, поэтому поднимаюсь по лестнице. Влетаю в аудиторию за секунду до того, как входит преподаватель. Она женщина строгая, опоздавших обычно не жалует, но и любимчики тоже есть.

Вздыхаю с облегчением, опускаясь на своё место. Потираю замёрзшие пальцы, пытаюсь привести в порядок волосы, но бесполезно.

— Ольга Витальевна, здравствуйте! — в проём просовывается голова. И кого же я вижу? Конечно, Гордея. — Я после тренировки, спешил как мог.

— Здравствуй, Гордей! Конечно, проходи.

А вот и любимчик, прошу любить и жаловать. За две недели учёбы успела заметить, что все хоккеисты местной команды это фавориты преподавателей.

Гордей стремительно взбегает по лестнице и… садится рядом со мной.

— Привет! — он улыбается, а я изо всех сил стараюсь не смотреть в его сторону. — Держи, это тебе! Он ставит передо мной термокружку, а рядом кладёт шоколадный батончик, мой любимый. Аромат из термокружки не оставляет сомнений: там чай с лимоном. Черт возьми, я начинаю бояться этого парня. Слишком внимательный. Слишком… всё угадывает.

— Спасибо, но не надо, — пытаюсь отодвинуть подарки, но он возвращает их на место.

— Я видел, как ты шла от машины к университету. Вся продрогшая, — он достаёт из рюкзака толстовку и накидывает на мои плечи. — И сейчас вся в мурашках.

Толстовка пахнет его духами, приятный, едва уловимый аромат. И почти мгновенно становится тепло. Не только телом, внутри тоже что‑то теплеет, и это пугает ещё больше. Я сжимаю края толстовки, прячу в них озябшие пальцы. Хочется сказать что‑то резкое, отстраниться, но слова застревают в горле. А он просто сидит рядом, будто так и надо, будто это самое естественное, что может происходить в этой аудитории.

Я смотрю вперёд, но чувствую его взгляд, тёплый, настойчивый, будто пытающийся что‑то сказать без слов.

Так, стоп! Нет, Ева, нет. Это ледяная глыба. Хам. Невоспитанный человек.

Повторяю про себя, как мантру, но сердце упорно не хочет слушать разум. Как объяснить то, что происходит? Ещё вчера он мог бросить в мой адрес колкость, даже не глядя в мою сторону, а сегодня… Сегодня он видит, как я мёрзну. Замечает. Приносит чай. Дарит мою любимую шоколадку. Накидывает на меня свою толстовку, будто это самое естественное, что он может сделать.

К чаю и шоколадке я так и не притронулась. Пусть стоят. Пусть пахнут. Пусть напоминают о том, что я не должна поддаваться этому странному теплу. Но толстовку… толстовку не снимаю. Потому что в аудитории действительно холодно, а мне нельзя заболеть. Это просто рациональное решение. Только и всего.

Мы не говорим ни слова до конца пары. А когда пара заканчивается, я действую быстро. Скидываю толстовку, аккуратно складываю её и кладу на край стола. Собираю вещи. Не смотрю на него.

— Гордей, это… твоё... Спасибо — бросаю почти шёпотом и тут же разворачиваюсь к выходу. Бегу по коридору, стараясь не думать о том, как его толстовка всё ещё хранит тепло моего тела. О том, как приятно было на секунду почувствовать заботу от человека, который, кажется, вообще не умеет заботиться.

Вот что у него в голове?

А еще говорят, что женщины сложные. Но мужчины… Мужчины это вообще отдельная вселенная со своими законами физики, где логика не работает, а чувства противоречат друг другу. Он то рычит, то становится таким милым, что это пугает ещё больше. То игнорирует, то замечает каждую мелочь. То ведёт себя как последний хам, то согревает, когда я замерзаю.

И самое страшное, что мне это... нравится. Нравится то, что я не могу его разгадать. Нравится эта игра в "горячо‑холодно", хотя я знаю: рано или поздно это всё закончится.

— Евка‑а‑а, — тянет Рита и, заметив меня в коридоре, тут же срывается с места. Подлетает, обхватывает руками так крепко, что едва дышу. — Ты как?

— Пойдёт, — выдавливаю, осторожно отстраняюсь и продолжаю путь.

— Ев, давай сходим пообедать, а потом в ледовый? Желательно на такси, — тараторит она, но в голосе ни тени привычного задора. Что‑то не так.

— Стоп! — резко торможу и разворачиваюсь к ней. — А где твой водитель? Он же обычно не доверяет тебя таксистам, старается сам возить.

— Мы... Поругались. — Рита вздыхает, прячет взгляд, а потом… начинает рыдать. Вот это поворот. Я застываю в полном ступоре. Рита и Сева поругались? Не верю. Эта парочка, которая, кажется, даже дышит в унисон, вдруг разладилась? Да быть такого не может. Но слёзы на её щеках самые настоящие.

— Так, пойдём в столовую, и ты всё расскажешь, — твёрдо говорю я, беря её за руку. Рита кивает, всхлипывает и послушно идёт следом. Я буквально веду её, как ребёнка, который потерялся в толпе.

По дороге пытаюсь осмыслить происходящее. Странный день. Слишком странный. Сначала Гордей, который обычно ведёт себя как ледяная глыба, который вдруг проявляет заботу: чай, шоколадка, тёплая толстовка. Теперь Рита с Севой, неразлучная пара, вдруг в ссоре. Что вообще происходит? Мир перевернулся? Или это начало постапокалипсиса?