Глава 20. Ева

— Пожалуйста, отпустите меня… — мой голос дрожит. Слова даются с трудом, а горло сдавило ледяными пальцами страха.

Я сижу в этой проклятой комнате, где пахнет сыростью и отчаянием. Тёмные стены словно сжимаются вокруг, а единственная настольная лампа бросает дрожащий свет, выхватывая из мрака лишь клочок пространства. Человек в чёрном стоит ко мне спиной. Широкие плечи вздымаются в рваном ритме, он дышит так часто, будто только что пробежал километр без остановки. Я вжимаюсь в стену, пытаясь стать невидимой, но знаю, что это бесполезно.

— Нет! — его голос разрезает тишину, как лезвие. Он поворачивается. Лицо скрыто под маской, и от этого становится ещё страшнее. Кто он? Зачем всё это? Мысли мечутся в голове, но ни одна не даёт ответа. Шаг. Ещё шаг. Он медленно приближается, а я… я пытаюсь вырваться, дёргаю руками, но холодные звенья цепи лишь врезаются в кожу. Батарея не поддаётся, и надежда тает, как снег на ладони. Он достаёт из кармана... Нож? О нет, нет, нет…

— А‑а‑а… — крик рвётся из груди, разрывая последние остатки самообладания. Слезы струятся по щекам, обжигая кожу, но я даже не чувствую их. Всё, чего я хочу, чтобы это закончилось. Прямо сейчас. Он надвигается стремительно, словно тень смерти. Заносит руку…и...

— А‑а‑а… — резко распахиваю глаза. Вокруг темнота, но через мгновение осознаю, что я в машине, а за окном мой дом. Сердце всё ещё колотится после кошмарного сна.

— Ева, всё хорошо? — слышу встревоженный голос Гордея. Поворачиваю голову, он смотрит на меня с неподдельной заботой. Вспомнила, как мы уехали с ним с ледового, и я, видимо, уснула. — Ты просто начала стонать, потом закричала…

— Всё нормально, — прерываю его, стараясь взять себя в руки. Голос звучит чуть резче, чем хотелось бы. — Такое бывает. Просто… слишком много эмоций за день. — Пытаюсь улыбнуться, но улыбка получается жалкой, натянутой. — Сколько я проспала?

— Как только отъехали от ледового, то минут через десять ты уснула. А сейчас мы уже двадцать минут тут стоим.

— Сколько?! — вскрикиваю, чувствуя, как внутри всё сжимается от стыда. Он же после игры, наверняка уставший, голодный… — Гордей, ты бы разбудил меня!

— Не хотел, — отвечает он неожиданно мягко, почти нежно. — Ты так мило спала. Я замираю, глядя на него. Мило? Он серьёзно? В его глазах ни тени насмешки, только тепло и беспокойство. От этого становится ещё страннее. Внутри будто что‑то дрожит, смешивая стыд, растерянность и… странное, непривычное тепло.

— Прости, что так вышло. — бормочу, отводя взгляд. Щеки горят, и я отчаянно надеюсь, что в полумраке машины он этого не заметит.

— Да ладно, — он слегка улыбается, и в этой улыбке что‑то такое, от чего сердце снова делает кувырок.

— Спасибо, что подвёз, — тяну руку к дверной ручке, но Гордей мягко останавливает меня, коснувшись запястья.

— Ев, ты извини меня, — его голос звучит непривычно тихо, растерянно. Я поворачиваюсь к нему. В полумраке машины его лицо кажется совсем другим, без привычной насмешливой маски, без колючего взгляда. — Извини за все едкие слова… и за тот поцелуй на вечеринке. Я не должен был. Был идиотом, придурком… и дальше по списку. Мир?

Он протягивает мизинец, по‑детски, искренне, и от этого жеста внутри что‑то дрожит. Смотрю то на его руку, то в глаза. В них ни тени шутки, только ожидание и… тревога? Медленно подставляю свой мизинец. Когда наши пальцы соприкасаются, по телу разбегаются мурашки, а в животе опять разливается тёплое, непривычное ощущение. Мы молчим, просто смотрим друг другу в глаза.

Его глаза… Я никогда не замечала, насколько они красивые: чёткий разрез, пушистые ресницы, чуть приподнятые внешние уголки. Над правой бровью тонкий шрам, придающий лицу дерзкий, почти хулиганский вид. Не знаю, что мной движет, но рука сама тянется к его лицу. Кончики пальцев осторожно касаются шрама.

Гордей резко закрывает глаза, шумно выдыхает. В этой тишине слышно только наше дыхание сбивчивое, неровное.

— Ты… — начинаю я, но слова застревают в горле. Он медленно открывает глаза. В их глубине что‑то неуловимое, тёплое, от чего сердце начинает биться чаще. — Я просто… — пытаюсь собраться с мыслями, но они разбегаются, как испуганные птицы. — Шрам… он…

— Старый, — прерывает он тихо, чуть наклоняя голову, чтобы мне было удобнее. — Ещё со школы. Неудачный прыжок…

Я киваю, не отрывая пальцев. Шрам чуть шершавый на ощупь, но кожа вокруг тёплая, живая.

— Выглядит… мужественно, — наконец выдавливаю я, чувствуя, как горят щёки.

Гордей улыбается, но не насмешливо, как обычно, а по‑настоящему. От этой улыбки в груди становится тесно, а в голове пусто.

— Спасибо, — говорит он тихо. — За то, что не считаешь меня полным идиотом.

— Ну, идиотом всё ещё считаешься. Но… не полным. — Я смеюсь нервно, облегчённо. Он тоже смеётся, и этот смех лёгкий, тёплый, который заполняет пространство между нами, смывая остатки напряжения.

Отдёргиваю руку, словно обожглась. В голове хаос. Кажется, я зашла куда‑то слишком далеко…

Резко открываю дверь и выскакиваю из машины. Холодный воздух бьёт в лицо, но не может остудить жар, разлившийся по коже. Перед тем как захлопнуть дверь, бросаю через плечо: — Пока! И спасибо, что довёз.

Хлопаю дверью и бегу к дому, не оглядываясь. Сердце колотится так, что, кажется, его слышно на всю улицу.

На крыльце останавливаюсь, задыхаясь от смешанного чувства стыда и… чего‑то ещё, неуловимого. Слышу, как машина Гордея плавно трогается с места, как затихает шум двигателя вдали.

Стою, пытаясь собраться. Делаю глубокий вдох, холодный воздух проникает в лёгкие, немного проясняет мысли. Но щёки по‑прежнему горят огнём. Прикладываю к ним ладони, будто могу стереть этот предательский румянец.

Что это было?

Выдыхаю, провожу руками по волосам. Открываю входную дверь, а в голове снова и снова всплывает момент: его глаза, мой палец на его шраме, его шумное дыхание. Закрываю за собой дверь, прислоняюсь к ней спиной. В доме тишина, слышны только тихие голоса из столовой. А в коридоре только моё неровное дыхание и стук сердца, которое никак не хочет успокаиваться.