Глава 22. Ева

— Ева, я очень рад, что у вас налаживается жизнь, — произносит Вениамин Маркович, и в его голосе слышится неподдельная теплота. — Вы большая молодец. Если честно, не думал, что у вас будут такие успехи.

— Сама от себя не ожидала, — отвечаю, и улыбка рождается на губах сама собой. Она лёгкая, искренняя, без того едкого раздражения, что раньше цеплялось за каждое слово. — Правда… Кошмары… Они всё ещё со мной. Приступы случаются, но уже реже. Чаще всего, когда оказываюсь одна в толпе, когда слишком сильно волнуюсь или просто на фоне стресса. Вениамин Маркович кивает, словно ожидал этого признания.

— Ева, в вашей ситуации это нормально. Но нужна терапия… Или… Или другие эмоции. Хорошие эмоции, которые постепенно перекроют самые тёмные, самые тревожные воспоминания о прошлом.

— Звучит красиво, — усмехаюсь я, но в глубине души не верю, что что‑то способно стереть то, что засело внутри так глубоко.

— Ладно, Ева. Я вижу, что жизнь у вас налаживается, а с кошмарами вы справитесь. — Его тон ровный, почти безмятежный, но что‑то в этой интонации настораживает. Какая‑то подводка, едва уловимая, но оттого не менее ощутимая. — Сегодня наш последний сеанс. Дальше вы во мне не нуждаетесь, Ева. Но если что, звоните или приходите.

— Как? — Слово вырывается прежде, чем я успеваю его осмыслить. — А… Хорошо.

— До свидания, Ева! Надеюсь, у вас теперь всё будет хорошо, — улыбается он и неторопливо пересаживается за свой стол, словно этим движением ставит точку в нашем разговоре.

Я стою, пытаясь осознать, что всё действительно закончилось. Вроде бы хорошо, ведь это значит, что я справляюсь, что двигаюсь вперёд. Но вместе с облегчением приходит странное, тягучее чувство пустоты. Как будто вырвали часть опоры, о которой даже не задумывалась. Ведь он помогал мне с самых первых дней, с того самого момента, как меня нашли после первого похищения. Мы проработали каждую деталь, каждое ощущение, каждый кошмар, царапающий сознание по ночам. Вениамин Маркович находил слова, не шаблонные, не отформатированные под учебник, а такие, от которых внутри будто зажигался тусклый, но упрямый огонёк. «Ты жива. Ты здесь. Ты можешь дышать. Это уже победа». И сейчас, когда он говорит, что я больше не нуждаюсь в его помощи, я ловлю себя на мысли: а правильно ли это? Может, он просто устал? Или решил, что дальше я должна справляться сама, потому что так положено? Ведь он психолог. Это его работа.

Он советует перекрыть плохие воспоминания хорошими. Но где их взять, эти хорошие воспоминания? Они же не растут на деревьях, не падают с неба, не появляются по щелчку пальцев.

Может, начать путешествовать? Я ведь почти нигде не была. Представлю, как стою на берегу океана, и солёный ветер треплет волосы, или как поднимаюсь в горы, где воздух такой чистый, что кажется, будто дышишь впервые. Но сразу же ловлю себя на мысли: а буду ли я там собой? Или просто убегу от себя, сменив декорации?

А может, стоит погрузиться в работу? Завалить себя задачами так, чтобы не оставалось времени на размышления. Чтобы усталость к вечеру валила с ног, а сны были беспросветно чёрными, без образов, без голосов, без прошлого. Но и эта мысль кажется хрупкой, ненадёжной. Потому что работа — это не жизнь. Это лишь её часть. И если внутри пусто, то никакая загруженность не заполнит эту пустоту.

Как же сложно. Как же невыносимо сложно делать шаг в неизвестность, когда даже земля под ногами кажется зыбкой. Но, может, именно в этом и есть суть? В том, чтобы идти, даже когда не знаешь, куда. В том, чтобы пробовать, ошибаться, снова пробовать пока не найдёшь то, что зажжёт внутри настоящий, а не тусклый огонёк.

— До свидания, Вениамин Маркович. Спасибо большое! — произношу наконец, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

Выхожу на улицу. Сегодня погода удивительно хорошая, солнце светит ярко, воздух напоён едва уловимым ароматом пробуждающейся зелени. Чувствуется приближение лета, хоть на дворе ещё только апрель. Лёгкий ветерок ласкает лицо, и на мгновение мне кажется, что всё действительно может наладиться.

Достаю телефон из кармана. Папа просил позвонить, как только выйду, хотя у меня стойкое ощущение, что он уже в курсе всего знает каждое слово, сказанное Вениамином Марковичем. Наверное, они и обсуждали это заранее.

Включаю телефон, прокручиваю список уведомлений и замираю. Несколько пропущенных звонков от Риты. А следом около двадцати пропущенных от… Гордея? Сердце делает резкий скачок. И сообщения. Много сообщений.

Гордей: Ева, привет! Ты где?

Гордей: Ева, мне сказали, что ты в больнице. Все хорошо?

Гордей: Почему ты не отвечаешь?

Гордей: Ты не берешь трубку. Перезвони как сможешь.

И так по кругу. Каждое сообщение будто оставляет лёгкий отпечаток на коже, заставляя щёки пылать. Кровь приливает к лицу, и я невольно прикасаюсь к горячей коже. Он… переживает за меня?

Эта мысль одновременно греет и пугает. С одной стороны приятно знать, что кто‑то беспокоится, что чьи‑то мысли заняты тобой. С другой неловко от осознания, что он, наверное, волновался, ждал ответа, снова набирал номер, снова писал. Почему он так настойчиво пытается связаться? Что ему нужно? Или… действительно просто переживает?

Пальцы дрожат, когда я открываю диалог. Хочется ответить сразу, но слова будто застревают в горле. Глубоко вдыхаю, пытаясь унять волнение. Только хочу написать ответ, как телефон в руке начинает вибрировать. На дисплее — Гордей.

— Алло.

— Ева, слава богу! Ты почему трубку не берёшь?! — его голос чуть ли не рычит, но в этом рыке чистая, неприкрытая тревога. — С тобой всё хорошо? Ты где сейчас? — он тараторит, не давая даже слова вставить.

— Гордей, стоп, — говорю чуть громче, пытаясь остановить этот стремительный поток вопросов. — Успокойся. Со мной всё хорошо.

— Ты где? — в его голосе ни капли снисхождения, только напряжённое, почти лихорадочное беспокойство. Называю адрес бизнес‑центра, что в паре кварталов от университета.

— Жди там. Я сейчас приеду.

— Гордей… — пытаюсь что‑то сказать, но он уже отключает звонок.

Вот что за человек?

Если честно, то такой Гордей мне нравится больше. Он стал таким заботливым, милым, добрым, и взгляд его теперь мягче, нежнее, будто кто‑то стёр с него прежнюю резкость, оставил только тёплое сияние.

Но, если ещё честно, то это пугает.

Пугает не сама забота, нет. Пугает её внезапность, эта резкая перемена, словно кто‑то перещёлкнул невидимый тумблер в его голове. Вчера колючий, отстранённый, сегодня тревожится, звонит двадцать раз, мчится через город, едва услышав мой голос.

Что стоит за этим? Искажённое чувство долга? Внезапное прозрение? Или просто… мимолётный порыв, который исчезнет так же внезапно, как появился?

Сейчас внутри меня что‑то сжимается то ли от радости, то ли от страха. Страха, что это всего лишь вспышка. Что завтра он снова станет тем Гордеем, которого я привыкла видеть: холодным, ироничным, держащим всех на расстоянии вытянутой руки. Что эта нежность не его настоящая суть, а лишь случайный блик, отразившийся в глазах. И ещё страшнее, что она настоящая. Потому что тогда придётся признать, что он может быть таким. И тогда вопрос уже не в нём, а во мне. Готова ли я поверить ему?

— Ева! — вырывает меня из мыслей голос Гордея. Я поднимаю глаза, а он уже закрывает машину и бежит ко мне. Движения резкие, почти отчаянные. Не успеваю осознать, что происходит, и вот я уже в кольце его рук, прижата к тёплой груди. Он зарывается носом в мою макушку, что‑то шепчет, но слова растворяются в шуме крови, стучащей в ушах. — Девочка моя, как ты меня напугала, — произносит чуть громче, и от этих слов внутри всё переворачивается.

Девочка? Моя? Стоп. Что происходит?

Чуть отстраняюсь, поднимаю взгляд... и замираю. На его лице больше нет привычной маски равнодушия. Глаза красные, в них неприкрытое беспокойство, но смотрит он… иначе. Так, что внутри разливается странное, почти пугающее тепло, а сердце делает резкий скачок. Мы смотрим друг другу в глаза и время будто останавливается. В воздухе повисает что‑то невесомое, но ощутимое, как электрический разряд перед грозой. А в следующую секунду он целует меня.

Когда его губы касаются моих, время будто рассыпается на мельчайшие осколки, и каждый из них замирает в невесомости. Сначала едва ощутимое прикосновение, лёгкое, как пёрышко, как дуновение ветра в жаркий полдень. Я даже не сразу осознаю, что это происходит на самом деле. Мозг отказывается верить, слишком неожиданно, слишком… правильно. Его губы тёплые, чуть сухие, но такие нежные, что внутри всё сжимается от странного, почти болезненного восторга. Я тихо выдыхаю, звук тонет в этом прикосновении, растворяется в нём. Мир вокруг теряет чёткие очертания: тротуар, машины, шум города, всё уходит на задний план, становится неважным. Остаются только он, его дыхание, его руки, всё ещё крепко обнимающие меня.

Он чуть наклоняет голову, углубляет поцелуй, но делает это так бережно, словно я хрупкая статуэтка, которая может разбиться от неосторожного движения. Его губы движутся медленно, осторожно, будто он изучает меня, запоминает каждую деталь. Это не напористость, не требование, это вопрос, тихий и трепетный: «Можно?»

И я отвечаю. Сначала неуверенно, почти робко, мои губы едва заметно подрагивают под его прикосновением. Но потом осмеливаюсь. Приоткрываю рот, позволяя поцелую стать глубже, искреннее. В этот момент внутри что‑то щёлкает, словно замок, который долго не поддавался, наконец открылся.

Его дыхание становится чаще, горячее. Я чувствую, как его пальцы чуть сильнее впиваются в мою спину, как будто он боится, что я отстранюсь. Но я не хочу. Не сейчас. Не здесь. Не с ним. Вкус его губ незнакомый, но уже родной. Запах его кожи, смешанный с лёгким ароматом одеколона, заполняет мои лёгкие, проникает в каждую клеточку. Я неосознанно поднимаю руки, касаюсь его плеч сначала нерешительно, потом крепче, притягивая ближе.

В голове ни одной чёткой мысли. Только ощущения: тепло его тела, мягкость его губ, дрожь, пробегающая по позвоночнику. Всё это сливается в одно огромное, всеобъемлющее чувство, которое я не могу назвать, но которое заполняет меня целиком.

Когда он наконец отстраняется, мне кажется, что я забыла, как дышать. Воздух вокруг стал густым, насыщенным, будто пропитанным чем‑то новым, неизведанным. Я открываю глаза и встречаюсь с его взглядом. В нём смесь облегчения, тревоги и чего‑то ещё, глубокого и невысказанного. Он упирается лбом в мой. Его веки прикрыты, дыхание тяжёлое, рваное. Он не смотрит на меня, но и не отпускает, держит так, будто боится, что я исчезну, растаю, как утренний туман. И в этой тишине, в этом мгновении между вдохом и выдохом, я понимаю, что что‑то изменилось. Изменилось навсегда.

В воздухе висит невысказанный вопрос, тяжёлый и сладкий одновременно. И я не знаю, что сказать, что сделать. Только чувствую, как внутри растёт что‑то новое хрупкое, неоформленное, но живое.

Я смотрю на него, и не могу насмотреться. В этих чертах, в этой чуть напряжённой линии челюсти, в тени под глазами, всё вдруг становится таким родным, таким его. Поднимаю руку, сама не осознавая, как пальцы сами находят тот самый шрам тонкий, чуть неровный. Провожу по нему кончиками пальцев невесомо, почти робко.

Он тут же подаётся навстречу. Припадает щекой к моей ладони, ластится, как большой, немного потерянный зверь, который наконец нашёл то, что искал. В этом жесте столько тихой, невысказанной нежности, что внутри что‑то сладко сжимается. Мне нравится. Нравится, что ему приятны мои прикосновения, что он не отстраняется, а, наоборот, ищет их, жаждет.

Улыбаюсь, сначала робко, потом шире, не сдерживаясь. А он поднимает взгляд. И в этих глазах будто целый мир, который только что открылся. Он любуется мной. Не спеша, внимательно, словно впервые видит по‑настоящему. И от этого взгляда, тёплого, глубокого, пронизанного чем‑то большим, чем просто симпатия, по спине пробегает волна мурашек. Я тону в этом мгновении. В его дыхании, в лёгком дрожании ресниц, в том, как его пальцы едва ощутимо сжимают мои. Хочется сказать что‑то глупое, нежное, бессмысленное, но такое важное. Но слова застревают в горле, потому что всё и так понятно без них.

И вдруг резкий, навязчивый звук его телефона. Мелодия рвёт эту хрупкую идиллию, как нож тонкую шёлковую нить. Гордей резко вздрагивает, чертыхается сквозь зубы, но отвечает уже другим голосом, собранным, чуть отстранённым:

— Алло… Блин, прости. Сейчас приедем. — Он бросает в мою сторону виноватый взгляд, быстро завершает разговор и поворачивается ко мне. — Ев, нам надо по делам съездить, — говорит, но тут же делает паузу, словно собирает всю смелость в кулак. — А потом… — он наклоняется и легко, почти невесомо чмокает меня в губы, — а потом я хотел бы пригласить тебя на свидание. Ты согласна?

Свидание? Он серьёзно?

Внутри всё переворачивается. Не от страха, а от восторга, смешанного с неверием. Это не шутка, не мимолетный порыв. Он действительно хочет. Со мной.

— Д‑да, — выдыхаю, кивая. Неуверенно, но искренне. Потому что в этот момент я точно знаю, что я хочу. Хочу попробовать. Хочу узнать, куда это нас приведёт.

Он берёт меня за руку твёрдо, уверенно, но в этом прикосновении читается нежность, будто он боится сделать больно, будто я для него что‑то хрупкое и бесценное. Ведёт к машине, и каждый шаг отдаётся внутри странным, радостным трепетом. Открывает пассажирскую дверь. Я устраиваюсь на сиденье, а он, вместо того чтобы сразу сесть за руль, наклоняется, аккуратно пристёгивает меня, движения медленные, бережные, и вдруг снова припадает к моим губам. Короткий, почти невесомый поцелуй, от которого по коже рассыпаются мурашки. Улыбается, по‑настоящему, широко, так, что в уголках глаз собираются лучики морщин. Обходит машину, садится за руль, и в следующую секунду автомобиль срывается с места.

Гордей снова находит мою руку. Перебирает мои пальцы один за другим, словно изучает их, запоминает. Потом подносит ладонь к губам и целует, сначала тыльную сторону, потом каждый палец по очереди. Мне щекотно и до странного приятно, так, что на губах сама собой расцветает улыбка. Я смотрю на него, и не могу насмотреться. Солнечный свет падает на его лицо, подчёркивает линию скул, играет в волосах. Он периодически отрывает взгляд от дороги, смотрит на меня, и каждый раз в его глазах вспыхивает что‑то тёплое, живое, настоящее. От этого взгляда хочется танцевать, петь, бежать по улицам с криком от счастья.

Может, это и есть то самое хорошее, о котором говорил Вениамин Маркович? То, что способно перекрыть тёмные воспоминания, заполнить пустоту, согреть изнутри?