25.1*

Когда я выхожу с ледового дворца, пальцы сразу ныряют в карман за телефоном. Экран оживает в ладонях, десятки уведомлений, но среди них одно выбивается из общего хаоса.

Ева: Гордей, мы у твоих родителей дома. Мама ждёт тебя на ужин.

Идея, конечно, хорошая, ужин у родителей. С самого утра во рту ни крошки, и желудок уже начал тихо возмущаться. Но вот незадача, времени на свидание почти не останется. На улице уже сгущаются сумерки, воздух становится всё прохладнее. А этот противный ветер будто нарочно старается пробраться под куртку, ледяными пальцами касаясь шеи. Весна, бесспорно, уже вступила в свои права, но какая‑то она сегодня неласковая. Не та весна, что зовёт на долгие прогулки по парку, не та, что шепчет о романтических вечерах под звёздным небом. Скорее, та, что заставляет ёжиться и ускорять шаг, мечтая о тёплом пледе и чашке чего‑нибудь горячего. В общем, погода вроде бы и весенняя, но явно не для свиданий.

- Евочка вот пришла к нам и... - слышу голос мамы, когда захожу в квартиру родителей. Быстро разуваюсь и иду на кухню. Встречаюсь взглядом с Евой и улыбаюсь. Не видео всего пару часов, а уже соскучился по ней.

- Сын? Привет! - перевожу взгляд на отца, который протягивает руку. Напрягаюсь, так как в голосе отца звучит удивление. - А ты все же решил прийти и наведать нас? - говорит он как всегда с упрёком

— Евочка вот пришла к нам и… — доносится мамин голос, едва я переступаю порог родительской квартиры. Быстро сбрасываю обувь и направляюсь на кухню. Встречаю взгляд Евы, и невольно улыбаюсь. Мы не виделись всего пару часов, но я уже успел соскучиться.

— Сын? Привет! — раздаётся голос отца. Он протягивает руку, а в тоне сквозит удивление, приправленное едва уловимой горечью. — Наконец‑то решил вспомнить, что у тебя родители есть? Я напрягаюсь. Знаю этот тон, каждый раз одно и то же. В нём всегда прячется упрёк, завёрнутый в безобидную фразу. Хочется резко ответить, выставить щит, но я усилием воли гашу вспыхнувшее раздражение. Сейчас не время. Не хочу превращать редкий визит в очередной спор, где оба уйдут обиженными. Молча сжимаю букет в руках, стараюсь улыбнуться как можно теплее.

— Привет, пап! — пожимаю его руку и прохожу вглубь кухни. Благо пространство тут позволяет, комната просторная, уютная. — Мам, это тебе, — протягиваю маме букет белых хризантем и нежно целую в щёку. По пути сюда заскочил в цветочный, хотелось порадовать своих любимых женщин. Повернувшись к Еве, я внимательно вглядываюсь в её лицо. В глазах искреннее удивление, лёгкая растерянность, от которой у меня внутри всё теплеет. Она сидит на стуле, чуть приоткрыв рот, и в этой незащищённой, есть что‑то невероятно трогательное.

Я медленно подхожу ближе. Время будто замедляется, и каждый шаг отзывается в груди глухим, радостным стуком. Наклоняюсь, едва касаясь губами её губ лёгкое, почти невесомое прикосновение, в котором больше нежности, чем страсти. Затем опускаюсь на корточки, чтобы оказаться с ней на одном уровне, и протягиваю букет кустовых роз.

— А это тебе, малыш, — говорю тихо, глядя ей в глаза.

Ева принимает букет с трепетной осторожностью, будто это не просто цветы, а что‑то гораздо более ценное. Она погружает нос в нежные бутоны, глубоко вдыхает аромат, закрывая глаза на мгновение. Потом осторожно проводит пальцами по бархатистым лепесткам, словно пытаясь запомнить их текстуру. В этот миг она кажется мне невероятно милой, такой искренней, такой настоящей. Щёки заливает нежный румянец, придавая её лицу ещё больше очарования. Я не могу оторвать от неё взгляда: в каждом её движении чистота и тепло, которые заставляют сердце сжиматься от нежности.

— Спасибо, — шепчет она чуть слышно, и этот тихий голос звучит для меня как самая прекрасная мелодия. Я продолжаю смотреть на неё, чувствуя, как внутри разливается тихое счастье.

— А… А может, мне объяснит кто‑нибудь? — произносит отец, и все взгляды тут же обращаются к нему. Его лицо сплошное недоумение: брови приподняты, в глазах смесь растерянности и лёгкого раздражения. Я чувствую, как Ева слегка сжимает мою ладонь. На долю секунды замираю, собираясь с мыслями, а потом уверенно беру её за руку, и мы поднимаемся со своих мест.

— Это? — начинаю я, мягко притягивая Еву ближе к себе. — Папа, мама, это моя девушка, Ева.

Девушка. Это слово звучит для меня непривычно, будто примеряю на себя чужую роль. Конечно, раньше у меня уже была девушка, но та история закончилась так грязно, что вспоминать не хочется.

Всё пошло по одному месту. Поначалу казалось, что это просто обычные трудности. Она ждала от меня большего, чем я мог дать. Не только в материальном смысле, но и в чём‑то более важном: в словах, в проявлении чувств, в готовности открыться. Я тогда просто не умел этого. Не знал, как. А потом… Потом я застал её со своим сокомандником. В тот момент мир будто перевернулся. Внутри всё вскипело — ярость, боль, унижение. Помню, как сжимались кулаки, как перед глазами стояла красная пелена. Я уже рванулся к нему, готовый разнести всё в клочья. Но рядом оказался Сева. Он схватил меня за плечо, удержал, и не дал сделать глупость, о которой я бы потом пожалел.

После того случая я словно замкнулся. Выстроил стену, высокую, толстую, непробиваемую. Никому не позволял подойти слишком близко. Ни к сердцу, ни к мыслям. Держал дистанцию, шутил, отшучивался, и ни одной девушке не давал шанса проникнуть за эту границу.

И только Ева…

Она как‑то незаметно просочилась сквозь все мои баррикады. Не ломая их, не штурмуя, просто оказалась там, внутри, когда я и сам не понял как. С ней всё иначе: нет давления, нет требований, нет попыток загнать меня в рамки. Она просто есть, и от этого на душе становится легче.

— Воу… — отец замирает, словно пытаясь осмыслить услышанное. Его пальцы машинально тянутся к галстуку, ослабляют узел. — Неожиданно…

Я молчу, не зная, что добавить. В воздухе повисает неловкая пауза тягучая, ощутимая почти физически. Его брови всё ещё приподняты, а в глазах читается немой вопрос: «И давно это у вас?»

— Так, давайте все мыть руки и за стол! — мама, как всегда, чувствует момент и ловко перехватывает инициативу. Её голос звучит бодро, по‑домашнему, и это словно размывает напряжение. — Ева, помоги мне, пожалуйста, накрыть на стол. А вы, мужчины, марш мыть руки! Её тон не терпит возражений. Мы с отцом переглядываемся и молча выходим из кухни. В коридоре отец останавливается, проводит ладонью по лицу, будто стряхивая оцепенение.

— Гордей, зайди ко мне, — отец разворачивается и направляется в кабинет. Его голос звучит ровно, но я‑то знаю, это лишь внешняя невозмутимость. Внутри уже всё сжимается, предчувствую, что разговор будет не из лёгких. Я медлю, бросаю взгляд в сторону кухни, где мама с Евой продолжают хлопотать у стола. Аромат домашней еды, тёплый свет ламп, тихий смех, всё это манит, обещает уютный вечер, которого я так ждал.

— Может, потом поговорим? Нас ждут на кухне, — пытаюсь уйти от разговора, голос звучит чуть напряжённо. Знаю, если зайду в кабинет, то следующие полчаса превратятся в череду вопросов, намёков, ненавязчивых «советы», которые на деле попытки направить меня по тому пути, который отец считает правильным.

— Сын! — голос отца разрезает тишину кабинета, когда он опускается в своё кресло за массивным столом. Жест короткий, чёткий, указывает на кресло напротив. — Присядь. — Я медленно опускаюсь, скрещиваю руки на груди. Внутри уже зудит неприятное предчувствие. — Скажи, у тебя всё серьёзно с Евой или…? — произносит он, и в паузе между словами целая пропасть недоговорённостей.

Хмурюсь. Вопрос бьёт наотмашь, будто пощёчина.

— К чему такие вопросы, отец? — голос звучит ровнее, чем я ожидал. — Раньше тебя не интересовала моя личная жизнь. Да и жизнь в целом. Что изменилось?

Он качает головой, медленно расстёгивает верхнюю пуговицу рубашки, затем снимает галстук, словно тот душит его.

— Ты не прав, — говорит тихо. — Я всегда интересуюсь твоей жизнью. Просто…

— Что «просто»? — перебиваю, не скрывая раздражения.

— Я... — Отец делает глубокий вдох, будто собирает слова по крупицам. — Я не буду ходить вокруг да около. Ева… Она дочь моего друга. Мне она как родная. Поэтому если у тебя к ней просто погулять и поразвлекаться, то не порти ей жизнь, а то…

— Стоп. — Резко поднимаю руку, останавливая его на полуслове. — По‑твоему, я настолько скотина, что не могу испытывать никаких чувств?

— Гордей, — голос чуть строже. Он смотрит прямо, взгляд твёрдый, но не враждебный. — просто я не хочу, чтобы ты её обидел. Она девочка ранимая. Недавно пережила большое потрясение, ей…

Вскакиваю с кресла, стул с грохотом отлетает назад. Кровь стучит в висках.

— Отец, хватит! — голос рвётся наружу, громкий, резкий. — Я уже не ребёнок. Я сам прекрасно знаю, что делаю, и отвечаю за свои поступки. Я не какой‑то моральный урод, чтобы предлагать девушке отношения, а через неделю её бросать. У меня к Еве всё серьёзно. Я люблю её. И если тебя не устраивает моя кандидатура на роль её парня, то это исключительно твои проблемы.

— Гордей! — Он открывает рот, чтобы что‑то сказать, но я уже на грани. — Гордей, я не договорил, — повторяет отец, на этот раз твёрже, но без раздражения.

Я замираю в дверях, не оборачиваясь. Внутри всё кипит, но что‑то в его тоне заставляет остановиться. Он встаёт, подходит к окну, ненадолго замолкает, словно подбирая слова. Потом поворачивается ко мне.

— Я не считаю тебя скотиной. И не сомневаюсь в том, что ты способен на чувства. Но… — он делает паузу, проводит рукой по волосам. — Ты мой сын. И я знаю тебя. Знаю, как ты умеешь уходить в себя, когда становится тяжело. Знаю, как ты боишься подвести кого‑то, и потому иногда просто отстраняешься.

Я молчу. Его слова бьют точно в цель, но признавать это не хочется.

— Ева… — продолжает он тише. — Она действительно как дочь мне. И я вижу, как она смотрит на тебя. Как светится, когда ты рядом. И мне страшно. Не за неё. За вас обоих.

Я наконец поднимаю взгляд. Отец выглядит не строгим родителем, а просто… усталым.

— Ты думаешь, я не заметил, как ты изменился за последнее время? — говорит он, глядя мне в глаза. — Ты стал другим. Более… осознанным. И это хорошо. Но я боюсь, что ты не до конца понимаешь, что значит быть рядом с человеком, который пережил боль. Что значит не просто любить, а поддерживать каждый день.

В кухне слышится смех мамы и Евы лёгкий, тёплый. А здесь, в кабинете, воздух будто пропитан невысказанными годами недопонимания.

— Я не пытаюсь тебя остановить, — продолжает отец. — Я хочу, чтобы ты был готов. Чтобы не сорвался, когда станет трудно. Потому что если ты сейчас скажешь «люблю», а потом отступишь, это разобьёт не только её сердце. Но и твоё.

— Я знаю, что будет непросто, — говорю тихо. — Но я не собираюсь отступать. Я… я хочу быть с ней. И готов работать над этим.

— Хорошо...

Я не дослушиваю. Резко разворачиваюсь, выхожу из кабинета, в голове стучит один и тот же вопрос: Как можно сомневаться в собственном сыне? Почему нельзя просто сказать: «Я тобой горжусь»? Почему вместо поддержки одни предостережения? Почему он говорит о том, как дорожит Евой, будто она ему ближе, чем я?

Нет, я не ревную. Просто обидно. До злости обидно. От человека, который должен быть твоей опорой, ты не можешь дождаться элементарных слов одобрения. Только подозрения, намёки, вечное «а вдруг ты ошибёшься?».

В груди клокочет желание схватить Еву, увести её прочь отсюда, подальше от этих тяжёлых разговоров, от напряжённой атмосферы, от отцовских сомнений. Хочу просто быть с ней. Говорить, смеяться, дышать одним воздухом. Тем более что через три дня выездная серия: три игры, неделя вдали от дома. А сейчас каждая минута с ней на вес золота.

С решительным видом врываюсь на кухню, уже открывая рот, чтобы объявить, что мы уходим, но замираю на пороге.

Мама и Ева стоят у стола, раскладывают приборы, переговариваются, и обе улыбаются. Искренне, светло. Мама что‑то рассказывает, Ева смеётся, прикрывая рот ладонью, а потом сама что‑то оживлённо объясняет, размахивая вилкой. Их голоса сливаются в тёплый, домашний гул, от которого внутри всё невольно размягчается.

Я стою в дверях, незаметно наблюдая, и злость потихоньку отпускает. Где‑то в груди распускается тихое тепло, такое, от которого хочется закрыть глаза и просто вдохнуть поглубже. Они счастливы. Обе. И я… я не хочу быть тем, кто нарушит это.

Глубоко вздыхаю, проглатываю остатки обиды, запихиваю их куда‑то вглубь, где они не смогут вылезти наружу. Расправляю плечи, делаю шаг вперёд, садясь за стол.

Ужин тянется бесконечно. Я почти не говорю, только механически пережёвываю еду, стараясь не выдать накипевшее внутри. Каждый вопрос, каждый взгляд рискует стать искрой, из которой вспыхнет скандал. А устраивать сцену на глазах у Евы… нет, этого я не допущу.

Мама, как всегда, чувствует напряжение тоньше барометра. Она ловко перепрыгивает с темы на тему, про погоду, про соседку, про новый рецепт пирога. Голос ровный, тёплый, будто и не замечает, что за столом повисла тяжёлая тишина. Ева подхватывает её интонацию, вставляет пару реплик, улыбается. Но я вижу: она всё понимает. Замечает косые взгляды, улавливает недоговорённости, чувствует, что за вежливыми фразами скрывается нечто большее. И потому не заводит разговоров про хоккей, про мои тренировки, про успехи, хотя обычно ей это интересно. За это я ей безмерно благодарен.

Два часа. Два долгих часа я сижу, сжимаю вилку, киваю в ответ, улыбаюсь, когда нужно. Наконец мы собираемся уходить. Мама вручает мне пакет с домашней едой, тёплый, пахнущий детством. Отец так и не вышел. Ушёл в кабинет, якобы работать. Но я знаю, что для него этот ужин тоже был пыткой. Ещё одним напоминанием о том, что мы говорим на разных языках.

Когда мы с Евой садимся в машину, я откидываю голову на спинку кресла, закрываю глаза. Тишина салона обволакивает, как одеяло. Глубоко вдыхаю, выдыхаю.

М‑да... Не таким я себе представлял знакомство и ужин в кругу семьи.