Глава 26. Ева

Мы провели вечер в доме родителей Гордея. Воздух буквально искрил от напряжения, что висело между Гордеем и дядей Лёшей, ощутимое, почти осязаемое. Тётя Оля изо всех сил пыталась сгладить углы, перепрыгивая с темы на тему, и я вдруг осознала: она старательно обходит одно ключевое слово — хоккей.

Это выглядело… странно. Невероятно странно. Разве дядя Лёша не должен интересоваться успехами сына в хоккее? За все время, что мы знакомы, он ни разу, ни единым словом не упомянул ни то, что Гордей играет, ни то, что играет успешно. Даже просто о сыне не говорил ничего.

Может, он стесняется? Или дело в чём‑то другом?

Я пыталась понять, но не смогла. Зато видела слишком хорошо видела, как было напряжено лицо Гордея. Как он был разочарован этим вечером. Его улыбка за столом была не та, к которой я привыкла. Она будто вымученная, натянутая, словно маска. Он сидел, почти не раскрывая рта, отвечая лишь короткими, рублеными фразами, будто каждое слово давалось ему с усилием.

Сейчас мы сидим в его машине. Он откинулся на сиденье, закрыл глаза и пытается успокоиться. Я не нахожу ничего лучше и осторожно тянусь рукой к его голове. Пальцы погружаются в волосы, и я начинаю медленно поглаживать, делаю лёгкий массаж.

Вспоминаю, как Рита делала так же, когда я просыпалась посреди ночи от кошмаров. Эти неторопливые, размеренные движения всегда действовали словно заклинание. Сердце билось ровнее, дыхание выравнивалось, а тьма за окном уже не казалась такой всепоглощающей. Я стараюсь повторять её прикосновения, не слишком сильно, но ощутимо. Пусть это простое, почти невинное действие станет мостиком между его внутренним штормом и тишиной, которую я так хочу ему подарить.

— Останься сегодня со мной, — произносит он тихим, чуть хриплым голосом. Я замираю. Смотрю на него, но Гордей даже не открывает глаз, лишь недовольно морщит нос и тянет руку к моей, словно безмолвно умоляя продолжить гладить его по волосам. — Пожалуйста, Ев.

Молчу. Не знаю, что сказать. Никогда не оставалась ночевать ни у кого. Даже у Риты, за все годы дружбы ни разу. Внутри поднимается волна паники, скручивает живот, а в груди становится тесно.

— Я… Мы… Я не знаю, — убираю руку с его головы. Гордей поднимает на меня взгляд, уставший, но в нём мерцают искорки, робкая надежда на то, что я соглашусь. — Я никогда не ночевала вне дома.

Он мягко кладёт ладони на мои руки, слегка сжимает. От его прикосновений исходит тепло, тихое, убаюкивающее, пропитанное нежностью. Смотрю в его тёмно‑серые глаза, и кажется, будто все мои барьеры, все выстроенные годами стены начинают рушиться. Потому что внутри растёт другое чувство, острое, почти болезненное желание побыть с ним. Просто побыть. Здесь. Сейчас.

— Если ты не хочешь, то скажи, не бойся. Я отвезу тебя домой, — его голос звучит ровно, без упрёка, без давления. Только забота.

Глубоко вдыхаю, пытаюсь унять дрожь в пальцах. В голове мечутся мысли: «А что, если…?», «А вдруг…?», «А как же…?». Но где‑то на задворках сознания, сквозь этот хаос, пробивается одно‑единственное, ясное — Я хочу.

Я молчу, не нахожу слов в ответ. Просто беру телефон и набираю папу.

— Девочка, доченька, привет! — раздаётся в трубке бодрый голос отца. — Ты скоро домой?

— Привет, пап! Я… — запинаюсь, судорожно подбирая слова. — Я останусь сегодня у Риты. Много организационных вопросов, а доделать надо до завтра.

Пауза. Всего секунда, но мне кажется, что он сомневается.

— Хорошо, — наконец отвечает он. — Но если что — пиши. И утром обязательно позвони.

— Хорошо, пап, — тихо выдыхаю. — Я буду на связи. Доброй ночи.

— И тебе, моя хорошая.

Папа отключается. Я поднимаю взгляд на Гордея. Он улыбается, широко, искренне, не скрывая удовольствия. В его глазах пляшут озорные искорки, а уголки губ так и тянутся вверх, будто ему только что сообщили самую радостную новость на свете.

Я замираю, впитывая эту картину: как мягко очерчены линии его лица в приглушённом свете, как чуть прищурены глаза, выдавая не то лукавство, не то чистое, незамутнённое счастье. И от этой улыбки внутри меня что‑то ёкает. Я невольно улыбаюсь в ответ, хотя внутри всё ещё вихрь: сомнения, волнение, непривычное, но сладкое чувство, что я делаю что‑то важное, что‑то, что изменит всё.

— Что? — не выдерживаю. Внутри всё дрожит. Я впервые так крупно соврала папе. Как он не догадался? Фраза прозвучала настолько фальшиво, что даже я себе не поверила.

— Я так понимаю, сегодня ты ночуешь у Риты? — он выгибает бровь, в глазах — неподдельное любопытство.

— Ага, — хитро улыбаюсь, ведь «эта Рита» сидит прямо передо мной. — Ну что, мы едем или тут будем ночевать?

— Поехали, — смеётся Гордей, заводит двигатель, и машина плавно трогается с места.

***

— Нет, ну это же даже смотрится глупо! — в который раз причитает Гордей.

Смотреть с ним фильм, настоящая катастрофа. Всё равно что включить спортивный канал, где на экране мечутся игроки, а закадровый голос без умолку комментирует каждое движение. Точно так же и Гордей: уже больше половины фильма позади, а его неумолчный бубнёж не прекращается ни на минуту. Ну что за человек?

— Гордей! — не выдерживаю я.

— Ну что Гордей? Сама ещё скажи, что так не думаешь? — он даже не отрывается от экрана.

— Думаю, — улыбаюсь, — но не комментирую же.

— А зря. — Он наконец поворачивается ко мне — Вот смотри… — и снова ныряет в анализ сюжета, жестикулируя и рассыпаясь в комментариях.

Я откидываюсь на подушку, сдерживая смех. Спорить бесполезно, это всё равно что пытаться остановить горный поток. Остаётся только слушать его пылкие рассуждения, время от времени вставляя ироничные реплики. В конце концов, даже в этом странном, хаотичном комментировании есть своё очарование, ведь за каждым словом чувствуется его искренняя увлечённость.

Мы сидим на диване в гостиной и смотрим комедию, где каждое движение актёра будто нарочно выверено наизнанку, лишено всякой логики и здравого смысла.

Два с половиной часа назад мы приехали домой к Горлею Из них целый час провели в объятиях друг друга, целовались, смеялись, утопая в тепле и близости. А теперь вот валяемся на диване, укутавшись в мягкий плед, и пытаемся сосредоточиться на фильме. Точнее, пытаемся смотреть— потому что то и дело отвлекаемся.

Я смотрю на Гордея, он то хмурится, будто всерьёз анализирует сюжет, то вдруг фыркает и качает головой, не в силах сдержать улыбку.

— Так, всё, — не выдерживает Гордей, резко поднимая пульт. — Я выключаю эту нудятину. А то мой мозг скоро атрофируется и перестанет мыслить адекватно.

— Но… — пытаюсь возразить, но он уже нажимает кнопку, и экран гаснет, погружая гостиную в полумрак, освещённый лишь мягким светом ночника.

— Давай просто побудем вместе, а лучше поболтаем, — говорит он, поворачивая меня к себе. Его руки мягко приподнимают меня за талию, и вот я уже оказываюсь у него на коленях.

Сердце на миг замирает, а потом пускается в бешеный ритм. Я невольно хватаюсь за его плечи, чувствуя под пальцами тепло его кожи сквозь тонкую ткань футболки. Гордей смотрит на меня, пристально, серьёзно, но в уголках глаз всё ещё пляшут весёлые искорки.

Он медленно ведёт носом по моей щеке, лёгкое, почти невесомое прикосновение, от которого по коже рассыпаются мурашки. Затем вниз, вдоль линии шеи, к ключицам, будто изучает карту, каждую впадинку, каждый изгиб. Я замираю, задерживаю дыхание, а он возвращается обратно, к лицу, и наконец находит мои губы.

И... Целует.

Неторопливо, трепетно, аккуратно, словно пробует на вкус что‑то невероятно ценное, боясь повредить. Я не замечаю, как его руки начинают двигаться, но чувствую их повсюду: тёплые, настойчивые, они скользят по бедру, впиваются в поясницу, прижимают ближе. Каждое прикосновение, как искра, как тихий разряд, от которого внутри всё сжимается и рвётся навстречу. Его поцелуй меняется, постепенно, неуловимо. Нежность перетекает в напор, в страсть, в тихое, но явное «я хочу тебя». Я едва успеваю осознать, как его ладони оказываются под моей футболкой, и кожа вспыхивает от их жара. Они движутся уверенно, исследуют, обжигают, заставляют сердце биться чаще, а дыхание сбиваться.

Я тянусь к нему, цепляюсь за плечи, будто боюсь упасть, раствориться в этом вихре ощущений. Его губы на моих, его руки везде, и мир сужается до этих прикосновений, до этого ритма, до биения двух сердец, сливающихся в одно.

А потом, мы отрываемся друг от друга. Дышим тяжело, прерывисто. Глаза в глаза. В его взгляде огонь, в моём растерянность, смешанная с восторгом. Воздух между нами гудит, как натянутая струна, и я понимаю, это только начало.

— Ев, я… Чёрт! — Мы смотрим друг другу в глаза, и я замечаю, как его зрачки расширились, поглотив серо‑стальной оттенок радужки, теперь его взгляд почти чёрный, глубокий, будто бездонный колодец. — Если я тороплюсь, то дай мне подзатыльник, пожалуйста.

— Нет, я не хочу тебя бить, это неправильно, — смеюсь, не отрывая взгляда от его лица. Такого уже родного, до каждой черточки знакомого.

— Тогда ты должна знать, что я хочу тебя всю. Но в том плане, что ты сейчас подумала, хотя в этом тоже… Блин! — Он ругается сквозь зубы, нервно ерошит волосы, откидывается на спинку дивана и смотрит на меня серьёзно, почти отчаянно. — Я не умею говорить красивые слова, Ева. Но скажу так, ты мне очень нравишься. И ты мне нужна.

— Гордей! — Я пытаюсь подобрать слова, но они рассыпаются в голове, как стеклянные шарики. — У меня до тебя не было отношений. Я… Я никогда не встречалась с парнями и не… В общем, у меня никого не было ни разу, если ты понимаешь.

— Воу… Вот это признание, — он медленно кладёт ладони на мою талию, притягивает ближе так, что между нашими губами остаются лишь пара сантиметров. Его дыхание касается моих губ, а голос опускается до шёпота: — Тогда ты будешь только моя. И я тебя никому не отдам.

Эти слова, как выстрел. Как вспышка. Как удар тока, от которого всё внутри замирает, а потом взрывается тысячей искр.

Это что, признание в любви? Или мне показалось?

Но уже неважно. Потому что от этих слов по телу разливается тепло мягкое, обволакивающее, словно шёлковый плед в холодный вечер. А в животе начинают танцевать бабочки, безудержно, радостно, так, что хочется смеяться и плакать одновременно.