Глава 27. Гордей

Узнать, что ты у девушки первый во всех смыслах, это что‑то невероятное. А если речь о любимой девушке… Тут уже слова бессильны. Чувство такое, будто внутри одновременно и трепет, и гордость, и какая‑то почти священная ответственность. Оно не укладывается в привычные рамки, не поддаётся чёткому описанию, просто живёт где‑то в груди, тёплое и острое, как первый морозный рассвет.

Дальше поцелуев у нас дело не пошло. Я видел, как Ева волнуется, её дыхание сбивалось, пальцы чуть дрожали, когда она касалась моей руки. Да и время было не то. Первое свидание, пусть и прошло у меня дома, потому что я чертовски устал после сумасшедшего, во всех смыслах этого слова, дня.

Я не мудак какой‑то, чтобы давить на Еву. Не тот случай. Поэтому мы просто целовались долго, жадно, будто пытались запомнить каждую секунду. Обнимались так, что, казалось, ни одна сила в мире не смогла бы нас разъединить. А когда часы показали половину первого ночи и Ева уже почти спала, уютно устроившись у меня на плече, я тихо предложил пойти спать.

Ей я постелил в спальне, на мягкой, просторной кровати, где она могла вытянуться и уснуть, не думая ни о чём. Себе на диване в гостиной. Хотя внутри всё кричало. Хотелось лечь с ней рядом. Обнимать её, укнувшись носом в её макушку, почувствовать, как она дышит.

Но… Мы же помним, что я не мудак. Даю ей свободу. Даю время. Даю пространство, в котором она сможет чувствовать себя в безопасности.

И вот я уже битый час ворочаюсь на этом чертовски неудобном диване. С моим ростом и комплекцией тут явно не раздолье: спина ноет, ноги не помещаются, всё затекает. В конце концов, плюю на приличия, скидываю подушку и одеяло на ковёр и устраиваюсь прямо на полу. Хоть так, зато хоть какой‑то шанс уснуть.

Лежу, смотрю в потолок, а в голове её улыбка, её взгляд, её голос, шепчущий моё имя. И понимаю, даже если придётся спать на голом полу, даже если тело завтра будет ныть, как после десяти матчей подряд, оно того стоит. Потому что она стоит.

— Аааааа! — раздаётся пронзительный крик, разрывающий предрассветную тишину. Я вскакиваю, толком не понимая, что происходит. В голове туман, в глазах темнота. На часах пять тридцать. — Пожалуйста, отпустите… — доносится из спальни, и сердце падает куда‑то в пятки.

Выбегаю, не разбирая дороги. Врываюсь в комнату и вижу её... Ева ворочается на кровати, хнычет, а по щекам катятся слёзы. Настоящие, горячие, безошибочные.

— Ева! — зову тихо, стараясь не напугать ещё сильнее. — Евочка, девочка моя, тише, тише… Сажусь на край кровати, осторожно дотрагиваюсь до её плеча. Она резко вскакивает, отшатывается, смотрит на меня, и в её глазах такая паника, такое отчаяние, что внутри всё сжимается. Руки выставляет вперёд, будто защищается.

— Ева, это я. Всё хорошо. Ты у меня дома, — говорю медленно, чётко, глядя ей прямо в глаза. — Это Гордей. Я здесь.

— Гордей… — хрипло выдыхает она, и я только киваю, не отрывая взгляда.

Секунду она стоит неподвижно, а потом молча шагает ко мне, обхватывает руками за шею и всхлипывает, громко, отчаянно, будто всё, что копилось внутри, наконец вырывается наружу.

— Ев, всё хорошо, — шепчу, прижимая её к себе. — Это просто сон. Просто кошмар.

— Я испугалась… — говорит она сиплым, надломленным голосом, и я чувствую, как её тело содрогается от сдерживаемых рыданий.

— Что тебе снилось? — спрашиваю осторожно, потому что сам ещё не до конца отошёл от испуга. Потому что видеть её такой невыносимо.

— Не‑не важно… — бормочет она, уткнувшись в моё плечо.

Я молчу, глажу её по волосам, жду, пока дыхание станет ровнее. Потом мягко отстраняю, смотрю в глаза мокрые, растерянные, но уже не такие испуганные.

— Давай ляжем, — говорю тихо. — Я буду рядом. Буду отгонять всех монстров. И защищать твой сон. И тебя заодно.

Мы укладываемся на кровать. Ева кладёт голову на моё плечо, а я обнимаю её, чувствуя, как её тело постепенно расслабляется в моих руках. Она тихо всхлипывает, а я глажу её по волосам, шепчу что‑то бессвязное, лишь бы успокоить.

Она такая маленькая, хрупкая. Но в то же время, до боли родная. От неё пахнет вишней, и этот аромат будто проникает под кожу, остаётся там, становится частью меня. Мы засыпаем быстро, почти мгновенно, словно наши тела и души наконец нашли покой.

Утром просыпаюсь один. Евы рядом нет, но в доме другой запах. Тёплый, уютный, домашний. Запах чего‑то вкусного, что пробуждает не только аппетит, но и странное, почти детское чувство счастья.

Выхожу из комнаты, плетусь на кухню. И замираю на пороге. Ева стоит у плиты в моей футболке. Для неё она как платье: длинная, свободная, с закатанными рукавами. Она двигается плавно, сосредоточенно, будто это её кухня, её дом, её утро. И от этого вида внутри что‑то переворачивается.

Я уже говорил, что мне нравится, как Ева смотрится в моей квартире. На моей кухне. Но сейчас это чувство становится глубже, острее. Мне хочется, чтобы это была не моя кухня, а наша. Чтобы каждое утро начиналось вот так: я просыпаюсь, иду на запах кофе и выпечки, а там она. Моя женщина. Чтобы после каждого выезда, после каждой игры, после всех этих бесконечных перелётов и тренировок я возвращался сюда туда, где тепло, где пахнет вишней и завтраком, где меня ждёт она. Где дом, это не просто стены и мебель, а её присутствие, её улыбка, её тихий смех.

Подхожу к ней тихо, обхватываю за талию. Она чуть дёргается, но тут же расслабляется, прислоняется ко мне спиной. Целую её в шею, чувствую, как она улыбается.

— Божечки, я дурею, — шепчу, вдыхая её запах, чувствуя, как сердце бьётся где‑то в горле. — Мне кажется, я схожу с ума.

Интересно, есть кто‑то, кто сошёл с ума от любви? Потому что я, кажется, уже на грани. Веду носом по её шее, щеке, шепчу в самое ухо:

— Ева… Выходи за меня замуж.