Глава 29. Гордей

После утреннего разговора я сразу замечаю, что Ева какая‑то другая. Задумчивая, напряжённая, будто внутри неё включился тихий, тревожный сигнал. Она улыбается, позволяет себя обнимать, целовать, отвечает на прикосновения… Но я чувствую, что‑то изменилось.

Мне кажется, я перегнул палку. Слишком резко, слишком сразу сказал фразу в порыве эмоций. Надо было мягче. Шаг за шагом. Дать ей время. Дать нам время.

Сейчас мы сидим в машине у её дома, и я никак не могу отпустить. То обниму крепче, то начну что‑то торопливо рассказывать, лишь бы задержать ещё на минуту. То задам какой‑то глупый вопрос. То снова поцелую, коротко, жадно, будто пытаюсь уловить её настроение на вкус. Мне хочется говорить с ней без остановки, слушать её голос, ловить взгляд…

На моё осторожное предложение снова остаться у меня она качает головой. Ей надо поговорить с отцом. Она хочет, чтобы он узнал от неё. Она так решительно настроена, что я просто не могу останавливать её.

Но завтра я заберу её с ночёвкой, обязательно. Потому что потом мы не увидимся целую неделю. И эта мысль царапает где‑то внутри, оставляя тонкий след тревоги. Неделя без её смеха, без этих осторожных взглядов, без тепла её ладони в моей руке… Слишком долго.

— Гордей, — шепчет она между поцелуями, её дыхание щекочет губы, — мне уже пора. И ты должен отдохнуть после тренировки…

— Хорошо. — Я ловлю её взгляд тёмный, влажный, ещё полный тепла, и улыбаюсь — Но можно ещё один поцелуй? Всего один.

— Гордей! — возмущается моя любимая, но не может сдержать смеха, и этот звук лёгкий, звенящий ударяет прямо в грудь.

Она снова тянется к моим губам, и я уже подаюсь навстречу, но мы оба вздрагиваем от резкого, грубого стука по лобовому стеклу. Ева замирает. Её глаза расширяются, а улыбка гаснет. Она медленно поворачивает голову и тяжело, обречённо вздыхает. За окном стоит какой‑то амбал в строгом костюме, высокий, плечистый, с лицом, будто высеченным из камня. Ева неохотно опускает стекло.

— Ева Владимировна, — произносит он ровным, безэмоциональным голосом. — Ваш отец ждёт дома. — Он переводит взгляд на меня. — Вас тоже.

Мы с Евой переглядываемся. Её лицо бледнеет, а взгляд становится тревожным и я чувствую, как внутри всё сжимается. Кажется, мой отец нас опередил. Я стискиваю зубы. Надеюсь, он не наговорил лишнего. Потому что если после этого мне к Еве нельзя будет даже приближаться… Эта мысль обжигает, царапает изнутри. Я бросаю взгляд на Еву, она кусает губу, пальцы нервно сжимают край куртки. И я тихо, почти неслышно ругаюсь. Что бы там ни было, я не отпущу.

Я выхожу из машины и быстро огибаю её, распахиваю дверь перед Евой. Она выбирается наружу медленно, нерешительно. Я замечаю, как она сглатывает, задерживается на месте...

Неужели боится?

Разве отец такой строгий? Не поверю. Если и да, то он явно бы не отпустил вчера Еву с ночёвкой к Рите, точнее, ко мне.

— Не бойся, я рядом, — тихо говорю я, переплетаю наши пальцы и мягко целую её в висок. Мы идём к дому. Я чувствую, как Ева начинает дрожать, и явно не из‑за холода, потому что на улице сегодня тепло. Её ладонь в моей руке кажется ледяной, и я сжимаю её чуть крепче, пытаясь передать хоть каплю своего спокойствия.

Когда мы заходим в дом и снимаем верхнюю одежду, охранник молча кивает на дверь на первом этаже. Ева коротко вздыхает, кивает в ответ и тянет меня за собой. Мы подходим к двери. Она останавливается, глубоко вдыхает, словно перед прыжком в ледяную воду, и негромко стучится. За дверью раздаётся строгое "Можно". Мы с Евой переступаем порог и замираем у входа.

— Привет, пап, — тихо произносит она, голос чуть дрожит.

— Привет, Евочка, — отвечает он, поднимает взгляд на дочь, потом переводит его на наши сплетённые руки. Его брови чуть сдвигаются, а взгляд становится тяжелее. Наконец он смотрит прямо на меня, холодно, оценивающе.

На мгновение в комнате повисает тишина, густая, напряжённая, почти осязаемая. Я чувствую, как Ева чуть сильнее сжимает мою руку, и отвечаю тем же.

— Здравствуйте, меня зовут Гордей, — тяну ему руку, но он даже не смотрит на неё. Его взгляд остаётся прикован к моему лицу.

— Ева, сходи на кухню, помоги Лидии Ивановне, — обращается он к дочери, не отрывая от меня глаз.

— Пап! — пытается воспротивиться Ева, но отец бросает на неё такой строгий взгляд, что она тут же умолкает. Плечи её чуть опускаются, она бросает на меня быстрый, тревожный взгляд и выходит, тихо закрывая за собой дверь.

Тишина. Только тиканье старинных часов на стене размеренное, безжалостное.

— Итак, — тянет отец Евы, откидываясь на спинку кресла. — Меня зовут Владимир Игоревич.

— Рад с вами познакомиться… — начинаю я, но он резко перебивает.

— Не могу пока ответить тем же, молодой человек. — Его голос звучит ровно, и в нём чувствуется сталь. — Перейдём к делу. Ева моя единственная дочь. За неё я переживаю. Мне не нравится, что она начала меня обманывать. И уж тем более не нравится, что она начала дружить с тобой.

— Я понимаю, что вы переживаете, и если мой отец…

— Не перебивайте меня, — отрезает он. — Я не хочу ссориться с Евой. У нас с ней прекрасные отношения. Но ты должен понять: я хочу ей счастья.

— А вы думаете, что со мной она будет несчастна? — мой голос звучит твёрже, чем я ожидал. Внутри закипает злость, но я заставляю себя дышать ровно. Я сжимаю пальцы в кулаки, стараясь унять нарастающее раздражение. — Если мой отец сказал вам что‑то плохое про меня, то я вас прошу: дайте нам с Евой шанс. У меня к ней всё серьёзно.

— А у неё? — резко спрашивает он. Я замираю. Этот вопрос бьёт точно в цель. Что я могу ответить? Я и сам до конца не понимаю, насколько глубоки её чувства. — И подожди, — он вдруг хмурится, — при чём тут твой отец? Я его даже не знаю.

— Подождите… То есть вам не отец рассказал про нас с Евой? Про то, что мы встречаемся?

— Нет, — он качает головой. — Люди из наблюдения. Они следят за Евой, что‑то вроде скрытой охраны. Вечером мне делают отчёт: где была Ева, что делала.

Внутри всё холодеет. Следят? За Евой? Я едва сдерживаюсь, чтобы не выругаться вслух. Блять, вот это новости. А Ева вообще в курсе, что за ней следят? Нет, я всё понимаю, он беспокоится, но это уже слишком.

— Стоп, а кто твой отец? — внезапно спрашивает Владимир Игоревич, настороженно смотрит на меня.

— Самохин Алексей Евгеньевич, — отвечаю я, стараясь сохранить спокойствие.

— То есть как? — Его глаза расширяются, брови ползут вверх. На мгновение он теряет свою невозмутимость. — Он ничего особо не говорил о тебе, и я даже твоих фотографий не видел, — Владимир Игоревич слегка хмурится, будто пытается сложить пазл, который никак не получается.

— Потому что у нас с ним не очень хорошие отношения, — отвечаю я — Каждая встреча это скандал и нравоучения от него.

— Понятно, — он явно не ожидал такого. Он качает головой. Хотя, если честно, я сам ещё в шоке от того, что наши родители дружат столько лет, а мы с Евой не были знакомы. — А как давно он знает?

— Со вчерашнего дня. Мы были у них в гостях.

— Понятно, — он строит гримасу, и в этот момент я замечаю, что его лицо меняется. Он вдруг прикладывает руку к груди, морщится, делает глубокий вдох. Взгляд становится рассеянным, пальцы сжимают подлокотник кресла.

Чёрт!

— Вам плохо? — спрашиваю настороженно, подаваясь вперёд.

— Да, что‑то нехорошо, — говорит он чуть севшим голосом. — Там таблетки на тумбочке… Подай, пожалуйста.

— Да, конечно. — Я быстро подхожу к тумбочке, нахожу блистер, достаю таблетку и подаю ему. Он запивает её водой, откидывается на спинку кресла, прикрывает веки. Его дыхание неровное, на лбу проступает испарина. — Может, Еву позвать? Или скорую вызвать? — я уже готов рвануть к двери.

— Нет, — он поднимает ладонь, останавливая меня. — Сейчас отпустит. Просто переволновался за Еву. Но ей об этом знать не нужно.

— Хорошо, — я киваю и возвращаюсь в кресло.

Мы молчим минут десять. Я смотрю на него, его лицо постепенно расслабляется, дыхание выравнивается.

— Гордей, — голос Владимира Игоревича разрушает тишину. Он уже сидит ровно, спина прямая, взгляд твёрдый, будто и не было того приступа минуту назад. — А теперь давай поговорим серьёзно. Ты должен понять, что я не просто так переживаю за Еву. Да, я в тебе сомневаюсь, потому что не знаю, что ты за человек. А ещё… — он делает паузу, — я очень боюсь потерять Еву. Третьей попытки похищения я не переживу. А судя по настроению бизнес‑врагов, это может снова произойти.

— Какое похищение? — мой голос звучит хрипло, будто я проглотил песок. В груди что‑то сжимается, а в висках начинает стучать.

— Около года назад Еву похитили и пытались меня шантажировать, чтобы я отказался от тендера, — говорит он тихо, но твёрдо. — Похитителей поймали, посадили. А Ева… — он замолкает, сжимая кулаки. Видно, что каждое слово даётся ему с трудом. — Ева неделю была в больнице. А после… — он делает долгую паузу, смотрит в сторону, будто видит что‑то за стеной. — После она ушла в себя. Началась депрессия. Она проходила долгий курс реабилитации, потому что это наложило большой отпечаток.

Я слушаю, и внутри всё холодеет. Картинки складываются в страшную мозаику: её внезапные страхи, крики по ночам, панические атаки в толпе…

— Поэтому она кричит по ночам и в толпе теряет сознание? — спрашиваю я, и мой голос звучит непривычно глухо.

— Да, — он кивает, не отводя взгляда. — Ей тяжело давалось восстановление. А в новогодние каникулы, на базе отдыха, снова пытались это сделать. Но у них не получилось. После всех обстоятельств у Евы снова появились проблемы. Она никому не доверяет, ни с кем не общалась до недавнего времени… А тут, сразу парень.

В комнате повисает тяжёлая тишина. Я перевариваю услышанное, и всё становится на свои места. Теперь понятно, почему Ева такая. Почему она замирает, когда я слишком резко двигаюсь. Почему смотрит на меня так, будто пытается прочитать мои мысли. Почему так долго решается на каждый шаг. Она боится доверять. Боится обжечься. Боится нанести себе новые раны. Ей трудно делать новые шаги, и она делает их только после того, как всё обдумает, взвесит, проверит тысячу раз. И то, что она всё‑таки решилась быть со мной… Это не просто шаг. Это прыжок в пропасть. Доверие, которое она мне подарила, хрупкое, как стекло. И я не имею права его разбить. Моя маленькая храбрая девочка.

— Я понимаю, — говорю я медленно, глядя прямо в глаза Владимиру Игоревичу. — И обещаю вам: я буду её защищать. Что бы ни случилось.

Он изучает меня долгим, пронзительным взглядом, будто сканирует, проверяет на прочность. Наконец, чуть заметно кивает: — Посмотрим, Гордей. Посмотрим.

— Владимир Игоревич, я вас понял. А теперь послушайте меня, — я выпрямляюсь в кресле, смотрю ему прямо в глаза, стараясь вложить в слова всю искренность, на которую способен. — У меня к Еве всё серьёзно. Я её люблю. И чтобы ни сказал мой отец, знайте одно: я всегда буду с Евой. Даже если она сейчас не захочет быть рядом.

Я делаю паузу, собираясь с мыслями. В голове проносятся её взгляды осторожные, изучающие, её дрожь в моих объятиях, её нерешительные улыбки.

— Я вижу её страх перед этим. Чувствую её недоверие ко мне. До сих пор не знаю, что она чувствует на самом деле. Но если она хоть как‑то отреагировала на мои чувства… — мой голос чуть дрожит, но я заставляю себя продолжить, — то, возможно, она тоже испытывает то же, что и я. Просто пока сама этого не поняла.

Владимир Игоревич молчит. Долго, напряжённо. Его взгляд становится мягче. Он верит мне?

— Гордей, как ни странно, но я тебе доверяю, — наконец произносит он и встаёт, подходит к окну, всматривается в темноту за стеклом. — Не знаю почему. Может, потому что вижу в твоих глазах то же, что чувствовал сам, когда был молодым.

— Если вы доверяете, то разрешите нам быть вместе? — Как ни странно, но этот вопрос меня волнует, потому что я знаю, Еву это тоже волнует.

— Давай договоримся, — продолжает он твёрдо. — Ты её опора и защитник. Но охрану я снимать не буду. Это ради её безопасности и моего спокойствия. Как ты понимаешь, моё здоровье меня подводит. Тем более мне нужна операция. И если ты согласен её защищать, то я доверю тебе самое ценное, что у меня есть.

Внутри всё замирает. Доверие. Он доверяет мне свою дочь.

— Я вас не подведу, — говорю я твёрдо, без колебаний. — Клянусь.

— Гордей, я не шутил по поводу новой опасности, — его голос звучит жёстко, почти угрожающе. — Поэтому будет лучше, если Ева будет с тобой всегда. Переедет к тебе, пока я буду в больнице. Но ей об этом знать не надо, а то заупрямится и никуда не поедет. Так будет надёжнее, и мне спокойнее. Я молча киваю. Понимаю, конечно. Но Ева никогда не согласится на это добровольно, слишком она упрямая, слишком сильно любит отца. И почему, ну почему он не может просто сказать ей про операцию? Она ведь должна знать, обязана! А он вместо этого втягивает в это меня, и требует молчать. Мне так не хочется ей врать… Сердце сжимается от одной мысли. Как же это всё сложно.

— Еве я сам всё объясню, — добавляет Владимир Игоревич. — Подберу слова. А пока… — он вдруг улыбается, впервые за весь разговор, и эта улыбка делает его лицо моложе, человечнее. — Пойдём пить чай. Лидия Ивановна испекла пироги.