Глава 30. Ева

Я только хотела постучать в дверь кабинета, как она вдруг распахнулась сама, с лёгким скрипом, от которого я вздрогнула. На пороге стояли папа и Гордей. Оба серьёзные, напряжённые, будто только что закончили какой‑то важный разговор.

Внутри всё сжалось. Неужели папе не понравился Гордей как мой парень?

— О, Евочка, а мы как раз шли на кухню пить чай с пирогами, — неожиданно бодро произнёс папа, и его лицо тут же озарилось широкой улыбкой. Слишком широкой, чтобы быть совсем естественной.

— А я как раз шла вас позвать, — ответила я чуть тише, пытаясь понять, что происходит.

— Ну и отлично! — Папа бодро развернулся и зашагал в сторону кухни, насвистывая какую‑то мелодию. Я в шоке смотрела ему вслед, не понимая, почему он так резко сменил настроение.

— Ева, — раздался голос Гордея за спиной. Я повернулась к нему, и в тот же миг оказалась в плену его губ. Он поцеловал меня так нежно и в то же время с каким‑то отчаянным жаром, что моё сердце сделало кульбит и ухнуло куда‑то в пятки. В голове пронеслись самые страшные сценарии их разговора: папа запретил нам видеться, потребовал, чтобы Гордей уехал, поставил ультиматум…

— Ты такая вкусная, что я готов тебя съесть, — прошептал он, едва отстранившись, и провёл большим пальцем по моей нижней губе. От этого прикосновения по коже побежали мурашки.

— Гордей, что сказал папа? — я мягко, но настойчиво отстранилась и заглянула ему в глаза. Они были тёмными, серьёзными, и всё же в глубине плескалось что‑то тёплое.

— Ев, — он прикрыл веки, будто подбирая слова, и на мгновение стал похож на растерянного мальчишку. — Всё хорошо. Папа не против наших отношений. Но после ужина он хочет поговорить с тобой. А я подожду тебя, и мы всё обсудим.

— Я не понимаю, — я нахмурилась, чувствуя, как внутри закипает раздражение. — Можно чуть больше конкретики? Что значит «поговорить»? О чём? Почему не сейчас?

— Пойдём, — Гордей не стал отвечать, а просто взял меня за руку и мягко потянул в сторону кухни. Его пальцы были тёплыми и уверенными, и от этого прикосновения тревога немного отступила. Странные они.

Весь ужин я сижу как на иголках, то и дело ёрзаю на стуле, будто на нём рассыпали гвозди. Гордей периодически кладёт руку на моё колено и мягко поглаживает, чувствует, что я на взводе. А как тут не нервничать, если они явно что‑то от меня скрывают? Каждый их перегляд, каждая пауза, каждый слишком бодрый тон, всё кричит: «Ева, тут что‑то не так!»

— Ева, — я чуть вздрагиваю, потому что папа обращается ко мне неожиданно, резко. Поднимаю глаза, он смотрит серьёзно, без привычной улыбки. Внутри всё сжимается.

— Мне нужно уехать на две недели по работе. И со мной не будет связи. Я не хочу оставлять тебя одну.

— Папа, ты всегда летаешь в командировки, — отвечаю я, стараясь говорить ровно. — В этом нет ничего такого.

— В этот раз есть, — он ставит локти на стол, сцепляет пальцы в замок. — Ты сейчас соберёшь всё необходимое, и вы с Гордеем поедете к нему. Ты поживёшь у него. Так мне будет спокойнее.

— Папа, что‑то случилось? — В груди что‑то обрывается. — Зачем мне переезжать к Гордею? — мой голос звучит чуть громче, чем нужно.

— Так надо. Я потом тебе всё объясню, — он говорит это твёрдо, без возможности возразить. Но я не могу. Не могу просто взять и согласиться.

— Нет, я хочу, чтобы ты объяснил сейчас, — я упираюсь руками в стол, чуть наклоняюсь вперёд. Я не люблю загадки, сюрпризы или секреты, особенно если они касаются моего самого близкого человека. А тем более мне сейчас не нравится его интонация.

Гордей рядом чуть сжимает моё колено, тихо, успокаивающе. Но это не помогает. Внутри закипает раздражение, смешанное с тревогой.

Поживешь у него.

Так мне будет спокойнее.

И что это значит? Почему так срочно? Почему нельзя объяснить прямо сейчас?

Я начинаю беситься, потому что понимаю: они от меня что‑то скрывают. Что‑то серьёзное. И это «что‑то» связано с папой, с Гордеем, со мной и, кажется, с той опасностью, о которой мне никто не говорит.

— Папа, — мой голос дрожит, но я заставляю себя смотреть ему в глаза. — Если ты сейчас не скажешь, что происходит, я никуда не пойду. Ни к Гордею, ни куда‑либо ещё. Я имею право знать.

Он молчит. Долго. Смотрит на меня так, будто взвешивает каждое слово, каждую эмоцию. Потом переводит взгляд на Гордея тот едва заметно кивает.

— Ев, — Гордей кладёт руку на моё плечо, и я поворачиваюсь к нему. Его взгляд тёплый, но в нём читается настойчивость. — Давай не будем спорить с Владимиром Игоревичем и просто сделаем так, как он говорит.

— Нет! — выпаливаю я слишком резко, даже для себя. Внутри всё бунтует против этой слепой покорности. Почему я должна просто взять и согласиться, ничего не понимая?

— Почему? — Гордей слегка хмурится, но голос остаётся мягким.

— Ева, я сказал и точка. Это не обсуждается. — вмешивается папа, и его тон не оставляет места для споров.

— Но… — пытаюсь возразить я, но он перебивает:

— Никаких «но», Ева. Я тебя прошу, пожалуйста, — добавляет чуть мягче, и вот тут я сдаюсь.

Внутри всё кипит, но я киваю. Хотя толком ничего не понимаю, что происходит. Почему так срочно? Почему нельзя объяснить прямо сейчас? Вопросы роятся в голове, как пчёлы в улье, но я молчу.

Мы продолжаем ужинать. Я почти не чувствую вкуса еды, просто механически пережёвываю, пока мои мысли носятся по кругу. Гордей с отцом что‑то активно обсуждают. По обрывкам фраз я понимаю, что папа интересуется, чем Гордей занимается.

Они остаются на кухне, а я иду собирать необходимые вещи. Получается сделать это быстро, руки сами складывают самое нужное… Через полчаса я уже спускаюсь вниз. Оставляю чемодан в коридоре и направляюсь в сторону кухни, но вдруг останавливаюсь у двери и замираю.

Прислушиваюсь.

— Гордей, если со мной что‑то случится, то защити мою девочку, пожалуйста. И не обижай её, а то я тебя и оттуда достану, — говорит папа строго, но в то же время с едва уловимой усмешкой. У меня перехватывает дыхание. Что значит «если что‑то случится?» Внутри всё холодеет, пальцы сжимаются в кулаки.

— Хорошо. Не переживайте, — отвечает Гордей твёрдо, без колебаний. — Но почему вы не скажете Еве?

— Я тебе говорил… — начинает папа.

— Я помню, но есть же и другая причина, — настаивает Гордей.

— Есть, — папа тяжело вздыхает, и в этом звуке столько усталости, столько боли, что у меня сжимается сердце. — Я не хочу расстраивать её. И уж тем более не хочу… — он не договаривает.

Я задерживаю дыхание, жду продолжения, но его прерывает настойчивый звонок телефона.

— Да, слушаю… — голос папы мгновенно меняется, становится собранным, деловым. — Я вас понял… Всего доброго!

Тишина.

Руки начинают слегка дрожать. Я пытаюсь собраться, но внутри всё переворачивается.

Защити мою девочку…

Если что‑то случится…

Эти слова звучат в голове снова и снова, как приговор. Глубоко вдыхаю, выпрямляюсь. Нельзя, чтобы они заметили, что я подслушала. Нельзя показывать, как мне страшно.

Делаю пару шагов вперёд и захожу на кухню с улыбкой натянутой, но, надеюсь, убедительной.

— Я всё собрала, — захожу на кухню и смотрю на Гордея и папу. Оба как‑то виновато улыбаются будто дети, которых застали за чем‑то запретным. Я услышала лишь часть разговора, но этого хватило, чтобы внутри всё сжалось. Вроде ничего необычного, но меня это настораживает.

— Это хорошо, — папа кивает, но взгляд у него какой‑то бегающий. Он нервно поправляет манжету рубашки, и я замечаю, что пальцы чуть дрожат.

— Пап, а у тебя всё хорошо? — спрашиваю осторожно, всматриваясь в его лицо.

— Да, почему ты спрашиваешь? — он старается улыбнуться, но улыбка выходит натянутой. Вижу, как он начинает нервничать: на шее пульсирует вена, а взгляд мечется по кухне, избегая моего.

— Просто спросила, — я пожимаю плечами, стараясь звучать непринуждённо. — А то ты неважно выглядишь.

Папа замирает на мгновение, потом проводит рукой по лицу, будто стряхивая усталость.

— Ева, я просто… устал, — говорит он, но я чувствую это не вся правда. — Много работы, дедлайны, переговоры… Ты же знаешь, как это бывает.

Знаю. Конечно, знаю. Но сейчас всё иначе. Что‑то в его голосе, в том, как он избегает смотреть мне в глаза, кричит: «Ты не всё знаешь».

— Ладно, — киваю я, но внутри всё сжимается от тревоги. — Просто… если что‑то случится, ты ведь мне скажешь? Правда?

Он наконец смотрит на меня прямо, серьёзно.

— Конечно, скажу, — отвечает он твёрдо. — Ты моя дочь. И я всегда буду с тобой честен.

Я киваю, но внутри остаётся горький осадок. Гордей молча наблюдает за нами. Его взгляд тёплый, внимательный будто пытается прочитать мои мысли. Он подходит ближе, чуть касается моего плеча.

— Всё будет хорошо, — шепчет он так тихо, что слышит только я.

Мы с отцом всегда были близки. Ничего особо не скрывали друг от друга, ни радостей, ни страхов, ни глупых подростковых секретов. Он был тем, кто учил меня кататься на велосипеде, кто вытирал слёзы после первой ссоры с подругой, кто сидел у кровати, когда я болела, и рассказывал смешные истории, чтобы я улыбнулась.

Если мама меня спихивала нянькам с вежливой улыбкой и фразой «займись чем‑нибудь», то папа постоянно проводил со мной всё свободное время. Мы ходили в парк кормить уток, ездили на рыбалку, смотрели старые фильмы и спорили, кто из героев поступил правильно. С ним связано столько воспоминаний ярких, тёплых, таких, что стоит закрыть глаза, и они вспыхивают, как кадры из любимого фильма.

Он всегда меня оберегал и защищал. От хулиганов во дворе, от несправедливых учителей, от собственных страхов. А сейчас… просто берёт и соглашается да ещё и отправляет жить к Гордею. Нет, я не против Гордея. Совсем не против. Но для меня это странно, во‑первых. Резко, неожиданно, будто мир решил ускориться без предупреждения. А во‑вторых, мне кажется, я не готова к такой резкой перемене событий в своей жизни.

Я замираю на мгновение, пытаясь осознать, что происходит.

За последние три недели моя жизнь сделала кульбит и поменялась основательно. Будто кто‑то взял и переставил все фигуры на доске не спрашивая моего мнения. И если бы не ночные кошмары, то я бы, может, и не заметила этого так остро. Думала бы что так и должно быть. Ведь жизнь идёт.

Но сейчас она не идёт, она бежит. Стремительно, неудержимо, будто я на роликах без тормозов, а впереди крутой поворот.

А если через неделю я выйду замуж за Гордея, то я уже не удивлюсь, проносится в голове, и я невольно усмехаюсь. Мысль абсурдная, но… не такая уж невозможная.

Я смотрю на папу, он стоит на крыльце и смотрит на нас. Я понимаю, что он что‑то знает. Что‑то, чего мне пока не говорят. И от этого становится ещё страшнее. Потому что если мой папа, самый надёжный человек на свете, начинает что‑то скрывать, значит, дело серьёзнее, чем я думала.