Глава 32. Ева

Наши отношения с Гордеем переходят на новую стадию. Я чувствую это каждой клеточкой, в его взгляде, в том, как он случайно касается моей руки, в тишине, которая больше не кажется неловкой. Кажется, я начинаю ему всё больше и больше доверять.

Не то чтобы я совсем не доверяла ему раньше, просто где‑то внутри, в самой глубине, сидел этот противный червячок сомнения и шептал: «А вдруг? А если? А что, если это просто увлечение?». Но сейчас он затихает. Особенно когда Гордей смотрит на меня так, будто я самое важное, что есть в его мире.

Правда, есть ощущение, что он от меня что‑то скрывает. Не глобальное, может, даже незначительное, но всё равно чувствуется эта недоговорённость. И это немного царапает. А ещё всю неделю у меня тревожное состояние. Я не могу дозвониться до папы. Дядя Лёша уверяет, что у него всё хорошо, просто занят, связи нет. Но я не верю. Отец никогда не пропадал так надолго. Даже в самых глухих командировках он находил способ позвонить хотя бы на минуту просто сказать, что все в порядке.

Вспоминаю наш последний разговор. Он был взволнован, это было видно по его глазам, по тому, как он нервно поправлял манжету рубашки. Но не сказал, что его беспокоит, только сказал: — Знаешь, он хороший. И не потому, что сын друга. Я видел, как он на тебя смотрит. И поверил ему, когда он сказал, что всё серьёзно.

Эти слова греют, но тревога не уходит.

Мы неделю провели на выезде три города, два разных часовых пояса. Было безумно интересно: новые арены, незнакомые соперники, адреналин побед. Мы привезли две победы, и Владимир Николаевич, тренер команды, сначала отругал за пару ошибок, а потом всё равно сказал, что гордится ребятами.

Сейчас нам дали два дня выходных. Мы едем ко мне домой «забрать вещи», так я сказала Гордею. Но на самом деле я хочу поговорить с Лидией Ивановной. Она работает у нас много лет, знает папу лучше, чем кто‑либо из прислуги. И если что‑то не так, она, возможно, в курсе.

Внутри всё сжимается от тревоги. Но рядом Гордей и это даёт хоть какую‑то опору. Гордей сидит за рулём, улыбается чему‑то своему, бросает на меня короткие взгляды тёплые, внимательные. Может, он и правда тот, кому можно довериться до конца? Тот, кто не подведёт?

Из‑за раздумий не замечаю, как мы доехали до дома. Гордей отстёгивает ремень безопасности и тянется к ручке двери.

— Гордей, — я беру его за руку, останавливая. — Подожди в машине, я быстро.

— Точно? — он хмурится, взгляд становится настороженным. Я вижу, как в его глазах мелькает тревога, он чувствует, что что‑то не так.

— Да, — улыбаюсь ему как можно увереннее и коротко целую в губы. — Я на пару минут.

Он кивает, хотя видно, что не до конца верит. Но отпускает мою руку. Я выхожу из машины и иду в сторону дома шаги тяжёлые, будто ноги налились свинцом. Дом встречает меня тишиной. Слишком давящей, непривычной. В нём всегда было шумно: голоса прислуги, телефон, телевизор, папа, что‑то напевающий себе под нос… А сейчас только с кухни доносятся приглушённые голоса. Я замираю на мгновение, потом тихо подхожу ближе.

— Лёш, как там Вова? — слышу голос Лидии Ивановны. Её тон непривычно встревоженный.

— Всё хорошо, — отвечает дядя Лёша. Его голос звучит ровно, но в нём слышится усталость. — Операция прошла успешно, и сегодня утром его уже перевели в палату.

Рука сама собой взлетает ко рту.

Папу оперировали?

В голове взрывается тысяча вопросов. Почему он мне не сказал? Почему скрыл? Поэтому отправил жить к Гордею? Чтобы я не волновалась? Или чтобы не мешала?

Чувствую, как меня начинает колотить. Дрожь начинается где‑то внутри, в груди, а потом разливается по всему телу руки, ноги, даже кончики пальцев трясутся. В глазах щиплет, слёзы накатывают мгновенно, горячие, солёные, они стекают по щекам. Я делаю шаг назад, потом ещё один, но ноги не держат. Оседаю на пол, прислоняюсь к стене, хватаюсь за неё, будто она может удержать меня от падения в эту чёрную пропасть паники.

Почему? Почему ты не сказал мне, папа?

Мир вокруг начинает расплываться. Голоса с кухни отдаляются, превращаются в гул. Свет меркнет, тени сгущаются, и…

Темнота.

***

Просыпаюсь от резкого запаха, что‑то едкое ударяет в нос, заставляет поморщиться и открыть глаза.

— Ева, девочка моя, ты меня напугала, — Гордей прижимает меня к себе, и я, ещё не до конца придя в себя, смотрю на него, потом на дядю Лёшу и Лидию Ивановну, которые стоят за его спиной. Я лежу на диване в гостиной. Похоже, я всё‑таки упала в обморок.

— Дядя Лёша, — отстраняюсь от Гордея: его объятия такие крепкие, что дышать тяжело, — что с папой? И почему ему сделали операцию?

Вижу, как все замирают. В глазах каждого паника, даже у Гордея. Неужели он тоже всё знал и ничего мне не сказал? Эта мысль бьёт сильнее любого удара. Внутри всё сжимается, горло перехватывает.

Сажусь на диван, жду ответа, но дядя Лёша медлит. Молчание становится невыносимым.

— Евушка, твой отец в больнице, — чуть мягче говорит Лидия Ивановна, делая шаг вперёд.

— Я это уже поняла, — мой голос дрожит, но я стараюсь говорить твёрдо. — Но почему никто не сказал мне об этом? Что с ним? — по щекам катятся слёзы, я даже не пытаюсь их сдерживать. Да, я сентиментальная. Да, я переживаю за своего отца! И пусть это будет самая страшная правда, я должна её знать.

— Ев, — начинает дядя Лёша, потирает переносицу, словно подбирая слова. — У него появились проблемы с сердцем. С каждым днём ему становилось хуже, и без операции он бы не протянул и месяца. Он не хотел тебя пугать и расстраивать, и нам запретил говорить.

— А ты? — Я перевожу взгляд на Гордея. Голос звучит глухо. — Ты знал?

Он опускает голову. И я понимаю, да, он знал. Всё это время знал, а мне ни слова. Внутри что‑то обрывается.

— Ев… — пытается что‑то сказать Гордей, но я перебиваю:

— Дядя Лёша, — мой голос звучит неожиданно твёрдо, почти холодно. — Отвезите меня к папе. Пожалуйста.

— Ева, он меня прибьёт. Он просил ничего тебе не говорить.

— Мне плевать, просил он или не просил. Это мой папа. Если вы мне отказываетесь помочь, то я сама найду больницу, сама доберусь пешком, на такси, на чём угодно. Я должна его увидеть. Сейчас.

Встаю с дивана, но мир вдруг качается, ноги не держат, и я снова падаю на подушки, зажмуриваюсь, пытаясь унять головокружение. Чувствую, как Гордей обнимает меня за плечи, целует в макушку нежно, заботливо. Хочу оттолкнуть его, разорвать эту близость, но сил нет: ни физических, ни моральных.

— Ева, я отвезу тебя, — слышу голос дяди Лёши: он присаживается передо мной на корточки, смотрит в глаза.

Я киваю и осторожно, почти резко вырываюсь из объятий Гордея. Не хочу сейчас его прикосновений. Не хочу видеть его лица, в котором, наверное, читается виноватое раскаяние.

— Я тебя отвезу, — настаивает Гордей, делает шаг ко мне.

— Нет, — говорю чётко, и голос не дрожит, хотя внутри всё кувыркается, будто я в центрифуге. — Меня дядя Лёша отвезёт. А обратно я вернусь сюда, поэтому ты можешь ехать домой.

Слова звучат жёстче, чем я хотела, но я не беру их назад. Сейчас мне нужно расстояние, чтобы разобраться в себе, в своих чувствах, в том, что произошло.

Выхожу из гостиной, на автомате беру сумку в коридоре пальцы еле слушаются. Распахиваю входную дверь и выхожу на улицу. Вдыхаю полной грудью холодный воздух, он обжигает лёгкие, но помогает прийти в себя хоть немного.

Не понимаю, почему мне никто не сказал?

Зачем скрывать от меня такие вещи? Почему папа не доверился мне? Я же не хрупкая фарфоровая кукла. Я его дочь. Я имею право знать, когда с ним что‑то не так.

Как так можно?

Внутри всё горит от обиды. Боль смешивается с горечью, а ещё с разочарованием. И больше всего оно касается Гордея. Я же ему доверяла. Понемногу, шаг за шагом, открывалась ему, позволяла быть рядом. А сейчас… Сейчас так больно, что даже дышать тяжело. И неприятно от осознания, что он знал. Знал и молчал.

Опираюсь рукой о стену дома, закрываю глаза. Я же не маленькая девочка. Я могу выдержать правду, какой бы горькой она ни была. Могу поддержать, могу быть рядом, могу помочь. Но как это сделать, если от меня всё скрывают?

Сжимаю кулаки, заставляю себя выпрямиться. Слезы уже не текут они где‑то внутри, застыли ледяными иглами.

— Поехали, дядя Лёша, — говорю, когда он выходит следом. — Поехали к папе.

Он молча кивает, открывает передо мной дверь машины. Я сажусь, бросаю последний взгляд на дом и на Гордея, который стоит в дверях. Его лицо искажено болью, он хочет что‑то сказать, но я отворачиваюсь.

Сейчас главное папа. Всё остальное потом.