Глава 34. Гордей

Я стоял в оцепенении на крыльце дома и смотрел, как отъезжает машина отца. Ева уехала с ним, а на меня, похоже, конкретно обиделась. Вот говорил же Владимиру Игоревичу, чтобы рассказал всё Еве, что нельзя так с ней. А в итоге что? Правильно, а в итоге я виноват.

В груди тугой комок. Я сжимаю кулаки, провожу ладонью по волосам. Внутри всё кипит: и вина, и беспомощность, и злость в первую очередь на себя.

А сейчас она в таком состоянии… Я не хочу её оставлять одну, но понимаю, что и видеть меня она не хочет. В её глазах читалась такая боль, такое разочарование, будто я предал её. Хотя я всего лишь выполнял просьбу её отца. Но похоже я полный идиот.

Я не хочу домой. Не хочу оставлять её одну. Тем более, что я за мужик такой, который бросает её при первой же трудности. Хоть она сама просит уйти, но я все равно не могу уехать домой и сидеть в неведении, терзаться мыслями, гадать, как она там, что чувствует. Нет, так не пойдёт.

Резко разворачиваюсь, запрыгиваю в машину и жму на газ, еду в сторону больницы. Отец успел сказать, где лежит Владимир Игоревич, так что доезжаю быстро. Вхожу в здание, уточняю в регистратуре, в какой палате пациент, и направляюсь туда.

У дверей сидит отец хмурый, уставший, с кругами под глазами. Подхожу ближе.

— Пап, как Ева? — спрашиваю я, не отрывая взгляда от двери палаты. Внутри всё сжимается от тревоги.

— Переволновалась, — коротко отвечает отец.

— А… — начинаю я, но он успевает сказать раньше, чем я задаю вопрос:

— А Вова хорошо, — отец смотрит мне в глаза. — Доктор сказал, что идёт на поправку, и через несколько дней, возможно, выпишут.

— Это хорошо, — я сажусь рядом с ним на скамью и откидываю голову, слегка ударяясь затылком о стену. Звук получается глухим, почти беззвучным, как и мои мысли сейчас. — Как думаешь, простит меня за то, что не сказал?

— Не знаю, — отец поворачивается ко мне. — Но ей нужно время.

Я киваю и ничего не отвечаю. Потому что сам это понимаю. Но не буду же я сидеть сложа руки и ждать этого момента. Нам надо поговорить.

— Вова сказал, что ты сделал Еве предложение, — неожиданно произносит отец.

— Да, — я сглатываю. — Правда, она всё равно ещё не согласилась, а теперь даже не знаю… Нужен ли я ей такой? После всего, что произошло. После того, как она почувствовала, будто я её предал.

— Сын, — отец поворачивает голову и смотрит на меня так, как не смотрел давно. В его глазах что‑то новое, почти уязвимое. — Если она тебе дорога, если ты её любишь, то не жди удачного момента. Делай здесь и сейчас. И прости меня, я был не прав в отношении тебя. Я просто боялся за тебя, пытался уберечь от ошибок, но, как оказалось, только испортил наши отношения.

Я замираю. Впервые слышу такие слова от отца. Его губы сомкнуты, челюсть сжата, желваки играют на лице, будто он сам не привык говорить такое вслух. И вдруг до меня доходит: вся его строгость, попытки «переделать» меня, бесконечные наставления, это и была его забота. Странная, неуклюжая, но искренняя.

— Отец, — я поворачиваюсь к нему полностью, — я не злюсь на тебя. Правда. Просто… мне очень не хватает нашего общения. И твоего доверия. Я уже не мальчик, который нуждается в опеке. Я взрослый человек, который хочет быть услышанным. Хочу, чтобы ты видел во мне не продолжение себя, а отдельного человека, со своими ошибками, решениями и мечтами. Отец молчит. Долго. Его взгляд смягчается, он протягивает руку и сжимает моё плечо крепко, по‑мужски.

— Ты прав, — наконец говорит он. — Я слишком долго смотрел на тебя через призму своих страхов. Пора это менять.

Не успеваю ничего сказать, так как из палаты выходит Ева. Её глаза опухшие и красные от слёз, лицо бледное, а плечи чуть ссутулились, будто вся тяжесть мира легла на них. Внутри всё сжимается от боли за неё. Хочу увезти её домой, обнять, успокоить в своих объятиях, шептать, что всё будет хорошо, пока она не поверит.

— Ева, — вскакиваю со стула и делаю шаг к ней, протягиваю руку, но она отстраняется и делает несколько шагов назад. Я останавливаюсь, смотрю на неё, в груди что‑то рвётся, а в горле встаёт ком. — Давай я отвезу тебя домой?

— Нет, — её голос звучит ровно, но в нём столько холода, что меня пробирает до костей. — Меня отвезёт водитель, папа уже позвонил ему.

— Ев… — пытаюсь сказать что‑то ещё, найти слова, которые дойдут до неё, но она перебивает.

— Гордей, — строго припечатывает она, и в её взгляде столько боли и разочарования, что мне становится нечем дышать, — давай не сейчас. Дай мне время.

Она разворачивается и уходит, быстро, решительно, не оглядываясь. Просто уходит. Мать твою… Просто уходит.

Стою как вкопанный, смотрю ей вслед, пока она не скрывается за поворотом коридора. Внутри пустота и острая, колючая вина. Похоже, я просчитался. Я, конечно, виноват, что не сказал сразу, но я думал… Думал, что она уже немного успокоилась, что мы сможем поговорить, объяснить всё. Что она поймёт, я не хотел об этом умалчивать. Я просто пытался выполнить просьбу её отца. Сжимаю кулаки, провожу ладонью по лицу. В голове крутятся её слова: «Дай мне время». Понимаю, что она права. Ей действительно нужно это время — чтобы переварить всё, чтобы осознать, чтобы решить, как быть дальше. Но как же тяжело просто стоять и ничего не делать. Иду с отцом на улицу и вижу, как Ева садится в чёрный автомобиль, захлопывает дверь, даже не смотрит в мою сторону. Машина плавно трогается с места и быстро исчезает за поворотом.

— Твою ж мать! — со всей силы бью кулаком о стену. Раз, другой, третий, пока боль не пронзает костяшки, пока кожа не саднит, пока физическое ощущение не перекрывает хоть на миг эту давящую, разъедающую душу пустоту внутри.

— Гордей… — отец дотрагивается до моего плеча, но я резко сдёргиваю руку, отворачиваюсь. Дыхание сбивается, я пытаюсь перевести дух, сжать зубы, взять себя в руки.

Ну не может же так по‑глупому закончиться, даже не начавшись. И от этой мысли становится ещё хуже. Я столько раз прокручивал в голове, как скажу ей всё, как объясню, почему так вышло. Думал, что она поймёт. Надеялся, что мы сможем это преодолеть вместе.

Отец молчит, просто стоит рядом, и в этом молчании больше поддержки, чем в любых словах. Я наконец поворачиваюсь к нему, провожу рукой по волосам, сжимаю переносицу.

— Я не могу её потерять, — голос звучит хрипло, почти надломленно. — Не из‑за этого. Не из‑за какой‑то ошибки, которую я совершил не со зла.

— Ты и не потеряешь, — отец кладёт руку мне на плечо уже твёрже, смотрит прямо в глаза. — Но ты должен дать ей время.

Я киваю. В груди всё ещё больно.

— Спасибо, пап, — выдавливаю я. — Я поеду.

Разворачиваюсь и иду к своей машине. Достаю телефон, открываю контакты. Пишу короткое сообщение Еве.

Гордей: Ева, я понимаю, что тебе нужно время. Я буду ждать. Но знай: я не отступлю. Ты слишком важна для меня.

Отправляю. Глубоко вдыхаю. Это только начало. Я найду способ вернуть её доверие. Шаг за шагом. День за днём. Потому что она та самая. И я не позволю какой‑то ошибке разрушить то, что между нами началось.

***

Я уже два часа в спортзале. Футболка насквозь промокла от пота, прилипает к спине, липнет к плечам. Руки начинают ныть от ударов по боксёрской груше, мышцы горят, суставы ноют, но я всё равно бью и бью, будто каждый удар может выбить из головы эти мысли, эту боль, это чувство бессилия.

Я спал от силы три часа. Весь вечер пытался дозвониться до Евы снова и снова набирал номер, слушал голос автоответчика и эту дебильную фразу: «Абонент временно недоступен». Она отключила телефон. Отказывается со мной разговаривать. А потом я всю ночь пялился в потолок, ворочался, пытался найти хоть какие‑то слова, хоть какое-то решение, которые могли бы всё исправить.

Рано утром проснулся в холодном поту, приснилась какая‑то чушь: будто я бегу за ней, а она всё отдаляется, исчезает за поворотом, и я никак не могу её догнать. Дальше уснуть не получилось. Собрал сумку и пошёл в спортзал выпустить пар, выжечь эту тревогу огнём усталости. Потому что со вчерашнего дня нервы на пределе, а успокоиться так и не могу.

Останавливаюсь, тяжело дышу, вытираю пот со лба предплечьем. Подхожу к панорамному окну спортзала, всматриваюсь в улицу. Там уже оживлённо: люди спешат на работу, мамы ведут детей в садик, кто‑то бежит с кофе в руке, улыбается, разговаривает по телефону. На улице весна тепло, солнечно, воздух пахнет свежестью, талым снегом и чем‑то новым, обещающим.

Вот бы сейчас взять Еву за руку и рвануть куда‑нибудь гулять. И от одной этой мысли в груди простреливает боль. Неприятно щемит, всё сжимается внутри, будто кто‑то сжал сердце в кулаке. Представляю, как мы идём по парку, она смеётся, рассказывает что-то интересное, а я держу её за руку, чувствую тепло её ладони…

Морщусь, отворачиваюсь от окна, сжимаю кулаки. Надо определённо что‑то придумать. Подхожу к груше, делаю пару глубоких вдохов. Бью раз, другой, третий. Отхожу, беру бутылку воды, делаю несколько глотков. Достаю телефон, снова проверяю сообщения. Ничего. Экран пустой. Ладони потеют. Внутри всё сжимается, но я заставляю себя выдохнуть. Ладно. Значит, будем действовать по‑другому.

Пальцы дрожат, когда открываю приложение для доставки. Выбираю букет, нежно-розовые розы, её любимые. Ввожу адрес Евы, задерживаю дыхание и в поле для комментариев пишу, чтобы вложили записку: «Ева, я люблю тебя!»

Вытираю лицо полотенцем. Пора ехать домой, принять душ, а потом на тренировку.