40

— Если бы я знал, что у маминой настойки есть такой чудо-эффект, то уже на свадьбе отказался бы от шампанского, — почти ласково говорит Никита, и я непроизвольно громко выдыхаю, рассматривая его черные глаза. — Это точно облегчило бы всю мою жизнь.

Это какое-то издевательство. Он очень близко. Я даже чувствую, как он дышит. Вижу, как напряжены его руки. Как выступила вена на шее. Просто смотреть — уже какое-то наслаждение.

Господи, как же от него пахнет.

Меня сковывает аромат его парфюма. Я даже пошевелиться не могу. Открываю и закрываю рот, пытаясь хоть слово из себя выдавить.

— Как ты узнал… — губы пересохли, и голос кажется каким-то загробным. — Что это была настойка?

Очнись, Мира.

Вернись в свою реальность.

Хватит летать в облаках.

Соберись, в конце концов.

Иначе ты превратишься в лужу.

— Вы с Крис не первые, кто грабил мамины запасы, — ухмыляется он, смотря на меня так внимательно, будто пытается понять, что творится в моей голове.

А там почти ничего.

Пусто.

Только в животе бабочки летают, но я и это списываю на действие настойки. Хотя при чем здесь она? Мне и присутствия Чернова рядом достаточно, чтобы отключиться.

Набираюсь храбрости и выдыхаю.

— У меня к тебе есть один вопрос.

— Я слушаю.

Его голос близко-близко.

Мне приходится приложить все усилия, чтобы взять себя в руки. Проговаривать этот разговор у себя в голове — одно, задавать вопросы Никите — совершенно другое. Я нервничаю так, что трясутся пальцы на руках. Сглатываю несуществующую слюну, пытаясь восстановить дыхание.

Тяжело.

На самом деле открыть рот и спросить не так страшно. Страшнее услышать ответ.

Никита молча ждет, когда я осмелюсь.

— Твои командировки, — на выдохе произношу я. — Ты часто отсутствовал, Никит. А потом еще рассказы твоей секретарши. Вы спали в одном номере?

Никита сжимает пальцы в кулаки.

Прикусив губу, жду ответа, а все тело напряглось так, будто меня казнят в любую секунду.

Он молчит.

Молчание — знак чего? Что вообще может означать тишина?

Сейчас он придумывает, как оправдаться, или как, не убив меня, рассказать об измене?

Господи, так и до сердечного приступа недалеко.

Еще немного, и все. Конец туннеля.

— Почему ты молчишь?! — срываюсь, перехожу на крик и сразу же одергиваю себя.

Черт.

Прикусываю язык. Услышат же. Мы не одни в доме.

— Пытаюсь понять, какие доказательства мне нужно найти, чтобы ты поверила мне. Камеры наблюдения? Разговоры с администраторами или горничными? Билеты? Чему ты поверишь?

Как ребенок, мотаю головой в разные стороны.

— Тебе! Мне не нужны доказательства. Просто скажи, и я… Поверю. Наверное, я самый глупый человек на земле, раз и без слов верю тебе. Но я хочу услышать ответ. Не нужно ничего объяснять, без лишних слов. Одно слово. Да или нет.

Надеюсь, я потом не пожалею об этом.

Не буду проклинать себя за настойчивость.

— В командировках я был один. Всегда один.

Я мелко дрожу.

— И что будет дальше? — тихо интересуюсь, разглядывая пол.

Поднять голову вверх было сложно. Она словно тонну весила.

— Смотря чего ты сама хочешь, Мира.

Если бы он назвал меня родной, было бы проще и одновременно сложнее.

Но я не знаю, чего я хочу.

Знаю только одно: сейчас я не смогу все бросить, чтобы вернуться в нашу квартиру.

Я опускаю взгляд на наши руки.

Никита так и не снял кольцо. Мое же валяется где-то в шахте лифта. Это может быть знаком, что нам не стоит в этот раз торопиться?

— Не знаю.

Зато это честный ответ.

— После всего выпитого даже удивительно, что ты можешь разговаривать. Уверен, над Крис сейчас летают самолеты и гремят танки.

— Я собиралась тебе позвонить, — почти шепотом говорю, словно это мой самый главный секрет.

Никита удовлетворенно кивает.

— Я знаю. Несколько минут стоял за дверью. Поганец? Правда?

— Еще я тебя красивым назвала. И мускулистым, — выдавливаю я, чтобы хоть как-то оправдаться.

— И про любовь говорила. Развод отменяется?

Кажется, он в шутку сказал. Но мне не до смеха.

Для меня все сейчас серьезно.

— Какая есть вероятность, что мы не вернемся к тому, что было? Ты и твоя работа. Твоя постоянная работа. Ты всегда в делах. Всегда на телефоне. Я понимаю, что после смерти твоего отца все перешло в твои руки. Я это знаю. И я поддерживаю тебя. Правда. Но… Ты не понимаешь, как тяжело быть одной в браке. Очень тяжело. Тащить на себе все и улыбаться, словно все хорошо. Что, если ничего не изменится? Вдруг моя смелость завтра испарится и я снова буду молча принимать все, что не нравится. А если я…

— Я могу ответить только за себя, — Никита перебивает меня, накрывая мою ладонь своей. От жара его кожи мгновенно покрываюсь мурашками. Мне холодно и жарко одновременно. — Моя работа никогда не была важнее тебя. Ты всегда была и будешь на первом месте. Дела отца… Мои дела, они важны, но они второстепенны. И я был ослом, когда не замечал твоего состояния.

— Ты не осел.

— А-а, точно. Поганец.

Смеюсь, одновременно сражаясь со слабостью во всем теле.

Уже не так легко, как было чуть ранее. Глаза слипаются, и кажется, я уже не могу контролировать руки.

Вот тебе и чудо-настойка.

Такие отзывы и такой кратковременный эффект.

— Немного. Самую малость, — улыбаюсь, пытаясь подняться со стула, но в теле такая слабость, что я опять падаю на прежнее место. — Раз я сегодня разговорчивая и говорю все, что думаю, то скажу честно и от всего сердца: я очень хочу как Крис.

— Что? Быть такой же наглой и приставучей? Не надо.

— Хочу услышать гул самолетов. — А затем, собравшись с мыслями и скрестив руки на груди для убедительности моего настроя, продолжаю: — Помоги мне подняться в комнату, муженек. Носить на руках не прошу, но…

Договорить мне мешает лукавая улыбка Чернова.

О чем он подумал?

— Ты же не собираешься уезжать?

Если он уедет, будет плохо.

Я точно знаю, что мне будет плохо.

— Нет. Сегодня мы останемся здесь.

Сегодня?

Мы?

А что будет завтра?