13 глава

Сатир

Очередной вечер в шумной компании друзей. Он должен расслаблять и заряжать энергией, но со мной так не работает. Будто кто‑то выкрутил рубильник внутри, и теперь я лишь тень, скользящая среди живых.

Та энергия, которой зарядила рыжая с утра, на данный момент, по шкале близится к нулю. К чёрному нулю, к бездне, в которую я медленно проваливаюсь.

Заебывает смотреть на это блядство, которое не вставляет. Телки безликие, ни огня, ни искры — одни пустые оболочки, отражающие тусклый свет диско‑шара.

Удавиться порой хочется — образно, конечно, но не менее болезненно. Будто душа сама ищет способ вырваться из этой клетки.

На коленях одногруппница пытается что‑то изобразить. Ездит своим задом из стороны в сторону, а мне всё равно. Ни на кого не стоит, кроме рыжей. Хоть запрыгайся, хоть за щеку возьми — не оживёт и не обрадует железным стояком. Внутри, только холод и пустота, как в заброшенном доме зимой.

Смотрю в одну точку, выбранную самопроизвольно в толпе, заливаясь пивом. Девчонка в ожидании, что обращу на неё внимание, затихла, обняв за шею, а во мне лишь тошнота поднимается, будто я глотаю осколки.

— Уединимся? — шепчет, облизывая мочку уха.

Фу, бля, аж ком к горлу подошёл от лютого отвращения, как будто на меня вылили что‑то липкое и гнилое.

— Пошла вон, — скалюсь на неё непроизвольно.

Это всё инстинкты. Я в последнее время не думаю, будто кто‑то другой управляет мной. Ощущение, что пру напролом, на зло не только себе, но и окружающим.

Самоуничтожение налицо, будто свет клином сошёлся на одном образе. Бухаю как чёрт, меры не зная. На учёбу забил — на парах бываю, но мысленно в эти моменты я рядом с рыжей.

Представляю, как ботаны к ней подкатывают, лапают, и подыхаю от ревности, переходящей в одержимость. Она — мой яд и моё лекарство одновременно.

Деваха спадает с лица:

— Придурок. Не нужен ты ей, вон смотри, как развлекается! — выдаёт то, что не должна знать, и сваливает.

Кажется, каждая собака в универе уже ржёт надо мной. Да и похрен!

Я вижу её.

Как наваждение, маячит перед глазами. Рыжие волосы рассекают воздух плавными движениями, будто пламя, танцующее в темноте. Короткая юбка непозволительно высоко поднимается, стоит рыжей только махнуть бёдрами. Стройные ноги сексуально переливаются в приглушённом свете — и манят, манят, как бездна манит падающего.

Ярррррр…

Смакую рычащее имя, как кость в горле, застрявшую там навсегда. Взглядом скальжу за его руками и мысленно сжигаю их, как липкие, жировые следы. Внутренняя борьба распаляет ненависть с желанием обладать всецело.

Моя… Моя… Моя…

Как заклинание, как гипноз и проклятье одновременно. Дыхание бомбит грудную клетку, расправляет лёгкие до предела, будто я пытаюсь вдохнуть весь воздух мира, чтобы не задохнуться.

Мышцы ноют, лопатки сходятся на позвоночнике, а крылья носа раздуваются до дикого свиста. Сдерживаю себя, зная, что вскипеть при всей тусовке и забрать её у Яра автоматом расценится, что мы пара.

А почему нет? Зато к ней никто не подойдёт и на пушечный выстрел.

Вот это уже против правил!

Она обвивает шею Яра руками и тянется к губам! Сука!

Срываюсь с места, отключая мозг — стоп‑кран, всё, что могло меня удержать, слетает с рельсов. Хватаю рыжую за плечо, с яростью отталкиваю назад и бью в рожу Яру. Налетаю, не соображая, что происходит, сбиваю его с ног, получаю ответный удар в челюсть. В перепалке не чувствую боли, только оглушительная ярость, уничтожающая всё человеческое, что оставалось во мне до этого.

Нас растаскивают по разным углам, но, смотря на его ехидную рожу, понимаю, что мало ему досталось. Музыка стихает, бешеный гул в ушах, крики — «вызвать скорую помощь».

Меня ничего не трогает, я вижу цель, и я хочу его уничтожить.

Резкие хлопки по лицу, перед глазами — испуганные глаза Поэта:

— Приди в себя! Ника! Ника в крови!

Стряхиваю голову, жмурюсь и поворачиваюсь назад — туда, куда со злости отпихнул рыжую. Дыхание перехватывает, я забываю, как дышать. Я не верю тому, что вижу.

— Отвалите! — кричу как не в себя.

Вырываюсь из захвата парней и падаю на колени рядом с Никой. Она такая… такая беззащитная. Глаза закрыты, лишь пульс еле бьётся, и я его чувствую, как свой. Голова на затылке пробита. Течёт кровь, попадая мне на руки, на ноги — и похрен. Всё вокруг теряет смысл.

— Скорую… — срываюсь почти на вой, держа в руках её обмякшее тело. — Вызовите скорую! Потерпи, малышка, потерпи…

Кто‑то пихает мне в руку полотенце, прижимаю к голове, чтобы остановить кровотечение.

— Сатир, успокойся, скорая едет, — поддерживает меня друг.

Но сейчас помощь и поддержка не мне нужны. Совсем не мне. Рыжая в опасности. И это всё я. Я!

Пусть всё будет хорошо, — проговариваю про себя. Если рыжая очухается, я больше никогда к ней не подойду, никогда не пересекусь, не трону. Пусть живёт своей жизнью, а я буду жить своей. Пусть хреновой, но своей. Пусть она будет свободна от меня, от моего безумия, от моей разрушительной ненависти.

Рыжую забирают из моих рук и кладут на носилки. Пока расспрашивают о случившемся и проверяют её состояние, народ разбегается по домам, как крысы с тонущего корабля. Я держу рыжую за прохладную руку, боясь потерять ощущение её близости. Будто это последний раз, когда я могу до неё дотронуться.

Рыжую приводят в чувства, она открывает глаза, но ещё плохо соображает. Её грузят в карету скорой помощи и увозят.

Сколько бы я ни просился, меня не взяли, а вот Яра пустили. Пустили, потому что он сказал, что её парень. А кто я для неё? Был ли кем‑то?

С Поэтом прыгаем в тачку и едем за скорой, падая на хвост. Друг молчит, но по его напряжённому виду понятно, что он переживает. Я проклинаю себя, свою вспыльчивость, дебильный характер. Виноват, не отрицаю, понесу наказание, если потребуется. Но пока сделаю для неё всё, что в моих силах. Потому что без неё мир теряет краски. Потому что она — единственная, кто мог бы вытащить меня из этой тьмы.