16 глава

Ника

Всю ночь я пыталась поспать, но постоянно просыпалась то от тошноты, то от головокружения. Каждый раз, когда меня подбрасывало на кровати, я хваталась за край подушки и судорожно вглядывалась в темноту, пытаясь осознать, где я и что происходит. Я проваливалась в сон и резко открывала глаза, сжимая пальцами простыню. Никому не пожелаю такого состояния.

Самое главное, что именно эта ситуация дала мне понять: если мы продолжим с Сатиром играть в кошки‑мышки, в итоге случится что‑то страшное. Его дикий нрав когда‑нибудь убьёт меня — и это не метафора.

Я больше не считаю себя обязанной извиняться перед ним или гнобить себя за поступок. Мы квиты! Пусть до меня доходило слишком долго и привело к травме, теперь точно всё, хватит.

Утренние процедуры давались с трудом: каждое движение отдавалось тупой болью в висках. Я механически почистила зубы, умылась холодной водой, стараясь прийти в себя.

Общение с врачом — короткие ответы на вопросы, кивки, попытки выглядеть увереннее, чем я есть. И наконец я еду домой с перевязанной головой и отсутствием клока волос на месте швов.

Неделя больничного предстоит занимательная. Вере на меня плевать, мама в Европе, и у неё куча работы. Придётся самой за собой ухаживать. Я глубоко вздохнула, сжимая в руке ключи, и вошла в квартиру.

Сразу увидела кроссы Сатира, небрежно брошенные у двери. Присела на пуфик, обхватила голову руками и тяжело вздохнула, понимая, что избавляться от него надо кардинально. Пальцы дрожали, когда я набирала номер телефона мастера и приглашала его на ближайшее время.

Потихоньку разулась, прошла по квартире: Вера дрыхнет, дверь в мою комнату закрыта — значит, Сатир там. Истерики устраивать нет смысла, да и нельзя — мне нужен покой. Зашла в ванную комнату, сняла грязные вещи и накинула халат. Остальные вещи в комнате, а там Сатир.

Я замерла на секунду, прислушиваясь к тишине. Затем решительно направилась на кухню. Поставила на плиту кастрюлю, закинула нарезанную курочку, немного картофеля и лучок. Для бульона сойдёт. Тем более что ничего не лезет от частой тошноты.

Присела на стул и ждала. Не столько бульон, сколько Сатира. Хотелось уже поговорить по‑человечески. Без претензий, без оскорблений — выяснить и поставить большую жирную точку. Внутреннее опустошение, как что‑то липкое, неприятное, обволакивало душу.

Все чувства и эмоции разбились во вчерашнем вечере вместе с моей головой. Осталась лишь надежда, последняя — на то, что Сатир поймёт и отпустит. Тихо, без скандала уйдёт и забудет, как страшный сон.

Шорохи, начавшиеся в квартире, говорили о том, что кто‑то из них двоих проснулся. Я невольно сжала край скатерти, чувствуя, как учащается пульс. С Верой общаться не хотелось — противно осознавать, что она моя сестра.

Раньше, пока мы ещё учились в школе, я старалась не замечать её причуд. Да и мама говорила, что у каждого свой характер, а мы сёстры и любить нужно вопреки, потому что мы друг у друга одни.

Сейчас же, чем становлюсь старше, тем больше понимаю, что никакие родственные узы не заменят нормального человеческого отношения.

Приближающиеся шаги не спутаю ни с чем. Замираю, ожидая всплеска эмоций, чего угодно. Это Сатир — с ним ни в чём нельзя быть уверенной до конца.

— Доброе утро, — чуть хриплый голос, совсем не агрессивный, больше похоже на смирение.

Медленно встаю со стула, освобождая ему место у выхода, присаживаюсь с другой стороны стола, чтобы между нами было расстояние.

— Добрый день, — своим ответом напоминаю о времени.

Он продирает горло, по‑хозяйски подходит к кофеварке. Я невольно задерживаю дыхание, рассматривая его голую спину с узорами на лопатке.

Татуировка яркая, бросающаяся в глаза. Пальцы колет от желания провести по витиеватому рисунку, но я одёргиваю себя, сжимая кулаки.

Сатир — красивый парень с шикарным телом, длинными мускулистыми ногами. Его хочется трогать, ощущать запах его тела, но сразу становится страшно. Страшно, что этот парень может причинить ещё больше вреда. Нам просто не по пути, пора уже смириться.

— Как ты себя чувствуешь? — поворачивается ко мне лицом.

Обидно, дико обидно, что так легко ему даются слова. В нём не видно переживаний, он как глыба льда, которую лучше обплывать стороной.

— Неплохо. Спасибо, что спросил, — отвожу взгляд, чтобы не смотреть на него. Концентрируюсь на кастрюле — так мне проще.

Давящая тишина повисает в воздухе, как едкий дым. Колет глаза, и они самопроизвольно слезятся.

— Прости, — выдыхает он и отворачивается к кофеварке. Берёт чашку и присаживается за стол.

Неловкость момента ощутимо давит на нервы. А обида продолжает душить. Всё, что он мог сказать, — это сухое «прости», которое только ухудшило моё отношение к нему.

— Мы квиты, — встаю и подхожу к кастрюле.

Беру ложку и медленно помешиваю бульон, просто чтобы не расплакаться. Не хочу, чтобы Сатир видел мои слёзы. Ни к чему это.

— Тебе что‑то нужно? Лекарства, например, или возить на перевязки? Только скажи, — холодный низкий тон не вызывает тёплых чувств, наоборот — понимание, насколько ему на меня плевать.

— Ничего не нужно, — сдерживаю ком в горле, рвущийся наружу. — Хочу попросить тебя только об одном: поговори с мамой, она переживает за тебя.

— Ника… — выдыхает резко, будто мои слова его взбесили, но тут же замолкает, видя, как я вздрагиваю всем телом, не ожидая такой реакции. — Прости, — вздыхает уже тише. — Ты бы хотела начать всё сначала, без экспериментов, лжи, подстрекательства, искренне? — слова ему даются тяжело, будто подбирает подходящие.

Неожиданное предложение, как выстрел в спину, с разрастающейся болью по внутренностям. И ведь я ждала этих слов с самого начала. Ждала, надеялась и дождалась. Жаль, что на такой трагической ноте они произнесены.